История человеческой глупости

"Мольер и Мигнар в Авиньоне", водевиль в одном действии, импровизирован за 5 часов 10 минут в парадном зале авиньонской ратуши на тему, заданную публикой (32 страницы в восьмую долю листа).

"Один эпизод варфоломеевской ночи", импровизировано 19 марта 1834 года в театре на улице Шантерин (16 страниц в восьмую часть листа).

К старости таланта его поубыло, денег тоже. В Париже он надоел, уехал в Германию и там на модных курортах импровизировал перед подражающей французам знатью. Здесь его дела пошли тоже плохо, и престарелый бард в 1857 году в Висбадене завершил грустный спектакль собственной жизни, сложив за свою долгую жизнь сто пятьдесят скороделок.

В противовес старейшему французскому виршеплету вызову из мрака забвения самого юного — десятилетнего Франсуа де Бушато. Он был сыном парижского актера, родился в 1645 году. Ему едва минуло пять лет, когда он уже говорил на нескольких языках, в восьмилетнем возрасте познакомился с древнегреческими и латинскими классиками. На десятом году стал балованным любимцем парижских салонов как необыкновенной легкости импровизатор. Его стихотворные импровизации записывались и печатались в тогдашних газетах. Ему прискучили многочисленные выступления в Париже, он пожелал в Англию, чтобы научиться английскому. Французский посол взял с собою в Лондон крохотную галльскую знаменитость. И в английских салонах он стал любимцем дам, они сажали его на колени и гладили, лаская. Однажды на коленях у одной прекрасной английской леди у галантного юного джентельмена вырвались такие стихи:

На коленах твоих вдохновляют боги,Тысячи стихов мало прелесть твою воспеть,Пока Аполлон мою лиру настраивал,Ах, разбойник Амур стрелою успел попасть[109].

Если перевод и слаб, то оригинал совсем неплох, конечно, применительно ко вкусам того времени. Сколько взрослых поэтов-академиков не могло умнее свести воедино аполлонову лютню, стрелу Амура и прочую мифологическую чепуху в этом роде.

В Англии национальным чемпионом стихотворной импровизации был Теодор Хук, который, впрочем, имел доброе имя автора пьес и романиста, редактора популярной газеты, а потому стал главным сборщиков налогов и казначеем на колониальном острове Маврикия (1788-1841). Кто слышал его импровизации, писали о нем, что не могли себе представить такого ослепительного фейерверка человеческого ума, если сами не были тому свидетелями. Он импровизировал не только стихи, но и музыкальное сопровождение на фортепиано. Тут же перед роялем он моментально слагал целые небольшие оперы в заданных публикой стихотворных формах и размерах. Однажды он развлекал целое общество в шестьдесят человек составлением нескольких эпиграмм на каждого из присутствующих с соответственным музыкальным сопровождением.

Он был в милости у герцога-регента, который и вознаградил его за доставленные удовольствия, назначив главным сборщиков налогов и казначеем на остров Маврикий с годовым окладом 2000 фунтов. Но один из его чиновников совершил растрату, а ему пришлось отвечать, его вызвали на родину и посадили в долговую тюрьму. Только годы спустя ему удалось выйти на свободу, после чего он зарабатывал на хлеб редактированием газеты.

Среди театральных творений Хука было одно и на венгерскую тематику "Tekeli or the siege of Mongratz" ("Текей или осада Монграца"). Поскольку он свершил его в шестнадцатилетнем возрасте, не стоит его упрекать в чудовищном искажении, которое он допустил в отношении имений Текей и крепости Мункач[110].

Среди немецких стихотворцев-импровизаторов наиболее известным был Даниэль Шенеманн. Он также и пример тому, вместе с итальянцем Перветти, как во время импровизации впадают в транс. Шенеманн сознательно вызывал состояние транса. Когда, например, ему приходилось импровизировать о смерти, он брал в руки череп, устремлял на него глаза, при все увеличивавшемся вплоть до обморока сердцебиении импровизировал стихи, да так скоро, что их едва успевали записывать. Его расцвет приходится на 1720 год, когда ему довелось выступать даже перед прусским королем. Однажды ему надо было сложить стихи на королевского библиотекаря. Тот откликался на латинизированное имя Брунсениус. Шенеманн совершенно неожиданно восславил заслуги господина библиотекаря в десяти строках, в чем, собственно, не было бы ничего особенного, если бы первая строка не начиналась бы на букву "б", вторая на "р", третья на "у" и так далее, пока не получилось полного имени удостоенного такой чести мужа. В другой раз король возложил на него задачу воспеть великую катастрофу, случившуюся в Берлине, когда на воздух взлетела пороховая башня, случилось это как раз в том же году. Шенеманн, помолившись, впал в транс и отрубил 21 строфу об этом печальном событии.