История человеческой глупости

"Мы, кому его искусство доставило удовлетворение до растроганности, за кое прекрасный импровизатор может из столицы Гуннии увезти с собой память об участии и сочувствии, коими все просвещенные города Европы удостаивали его".

В те поры уже минуло двенадцать лет, как вышло в свет "Бегство Золана"[113]. Но, по-видимому, все еще находились такие, кого мощный вихрь языка Верешмарти загонял в защищенные от ветра уголки редакций, кокетничающих с "просвещенными городами Европы". Примером тому полный перевод на венгерский язык 18-строфной скоропалительной поэмы маэстро Биндоцци на страницах той же "Райзолаток". Итальянец тут ничего не мог поделать, на чудесном языке его родины даже самые плоские мысли звучат усладой. В ту пору наместник Йожеф только поднялся от болезни, это событие ему пришлось отразить в скорых рифмах. У анонимного переводчика этот ритмический всплеск вышел так:

Не сломлен, не ушел,И жив среди своих.Правдива весть, и страхБеды огромнойПромчался тучей.Природа кличем "Прочь!"Изгнала злую тень.Средь пламенных объятийУлыбка мудреца, величие.Героям поколеньяГосподь их возвратил.По всей земле зефирыИ тихи, нежны — рады,Сей чудный день настал.

Обзор мой вышел длинноват, и теперь я могу только второпях упомянуть еще несколько женщин-импровизаторов. Потому что оказывались и такие. Конечно же, все они — скорые на язык итальянки. В XIX веке самой знаменитой была Джианнина Милли, о которой Манцони говаривал, что она превзошла всех живших до нее импровизаторов; Роза Таддеи была известна тем, что по желанию публики в любой стихотворной форме импровизировала стихи и тут же сочиняла к ним музыку.

В XVIII веке три женщины удостоились чести быть избранными в одну римскую литературную академию, в Аркадию. Одна из них, Тереза Бандетти, возвысилась до поэтессы из танцовщиц; другая, с очень длинным именем — Фортуната Зульгер-Фантастичи-Маркезини; третья, увенчанная и обожаемая всеми, прекрасная Мария Маддалена Морелли. Она была та самая, кто на импровизаторском турнире в Риме победила Лодовико Серио, и кого затем торжественно вознесли на Капитолий для торжественной церемонии увенчания лавровым венком. Аркадийцы в своей академии присвоили ей имя Кориллы Олимпийской. Позднее ее слава докатилась и до Венгрии. Один короткой жизни старый венгерский журнал "Кедвешкеде"[114] в 3-м номере за 1824 год пишет о ней, присовокупляя к своему сообщению следующее, отнюдь не ласкающее слух замечание:

"Возможно, у нас на родине к такой славе могут стремиться Борбала Мольнар и Анна Бешшенеи, однако коих один зрелого приговора патриот от версификации к прялке поправил".

В романистике этот странный фокус от избытка сил лег на душу одному драматургу. Коцебу учинил его, может, в шутку или со скуки. Фокус этот едва ли удостоился венгерского перевода. Впрочем, один наш достойнейший актер подпевал Коцебу, это был Бенке Йожеф. Коцебу, в образном переводе Бенке, признается в своем промахе, вызвавшем появление романа как жанра:

"Я просил друзей моих предложить мне на перо любые двенадцать слов, а я постарался бы на эти двенадцать слов составить небольшой Роман. Предложены были слова: вулкан, проповедник, хрущ, страус, война небесная, рудник, океан, волк, олово, боязливость сердца, ад, подкуп".

Коцебу таки "направил" перо на указанные слова. Он разделил роман на двенадцать глав, вынес в заголовок каждой одно из заданных слов и привязал к ним содержание глав.

Заглавие романа: "История моего отца, или как вышло, что я родился".

Главы:

I. "Вулкан". Дедушке автора 70 лет, бабушке — 19. Юная жена уговаривает старого мужа поехать в Италию. С ними едет и один молодой человек — друг семьи. В Неаполе молодая жена забирается на Везувий, от напряжения неожиданно заболевает и производит на свет мальчика. "Как ты могла на восьмом месяце лезть на Везувий? — упрекает ее муж. — Вот теперь ребенок появился прежде времени". "Не прежде он," — таинственно отвечает жена.