История человеческой глупости

Напрасно его убеждали в том, что Галилей в то время, когда якобы писались письма, был слеп. Через несколько дней он представил подлинное письмо Галилея на итальянском языке. Старый итальянец с радостью сообщал, что состояние глаз у него улучшилось и он вновь может брать перо в руки. В ответ противники нанесли решающий удар: одно из писем Галилея дословно переписано из вышедшей в 1764 году, то есть спустя более чем сто лет, французской книги. Книга называется "История современных философов", написал ее Саверьен. "Ха-ха, ответил упрямый академик. — Все было наоборот. Саверьен украл текст письма Галилея". И положил на стол письмо, адресованное Саверьеном мадам Помпадур. В нем автор выражает благодарность за то, что маркиза предоставила в его распоряжение из своей коллекции письма Паскаля, Ньютона и Галилея, оказав тем самым большую помощь в подготовке труда о современных философах.

Конечно, и говорить не надо, что все эти новые доказательства также были извлечены из мастерской Врэн-Люка.

Кто ж такой был этот Врэн-Люк?

Сын провинциального садовника, он окончил только начальную школу, но, оказавшись в Париже, проводил все свободное время в библиотеке, проглотил множество книг и, как все самоучки, нахватался абсолютно бессистемных знаний. Он стал конторщиком у одного парижского специалиста по генеалогии, который за большие деньги составлял родословные. Там он научился основам фальсификации документов. Случайность свела его с по-детски наивным академиком, он осознал возможность и начал грандиозную фальсификационную операцию, о которой вначале и сам не думал, что она пройдет с таким наполеоновским триумфом.

Два полных года бились волны приливов и отливов научного спора. Шазль категорически отказывался рассказать, как ему достались эти письма. Он тактично хранил тайну семьи Буажурдена. Когда его совсем прижали к стене, он открыл свои шкафы перед несколькими коллекционерами автографов и представил им все свои сокровища. С помощью фантастических редкостей он хотел доказать подлинность их происхождения.

Коллеги-коллекционеры с изумлением смотрели на открывшиеся перед ними чудеса. Там хранились 27 писем Шекспира, 28 — Плиния, по 10 — Платона и Сенеки, 6 — Александра Великого, 5 — Алкивиада и сотни писем Рабле. Отдельными пачками лежали в ящиках написанные много столетий назад письма влюбленных: некоторые из них были адресованы Абеляром Элоизе, 18 — Лаурой Петрарке, а одно — жемчужину коллекции — сама жемчужеподобная Клеопатра написала Юлию Цезарю. И когда казалось, что этим все интересное уже было исчерпано, старый академик с легкой улыбкой достал письмо Аттилы, затем — письмо Понтия Пилата императору Тиберию, а в заключение продемонстрировал письмо Марии Магдалины, адресованное воскресшему Лазарю!

Это уникальнейшее послание гласило:

"Мой горячо любимый брат, что касается Петра, апостола Иисуса, надеюсь, что мы скоро увидим его, и я уже готовлюсь к встрече. Наша сестра Мария также рада ему. Здоровье у нее довольно хилое, и я поручаю ее твоим молитвам. Здесь, на земле галлов, мы чувствуем себя так хорошо, что в ближайшее время домой возвращаться не собираемся. Эти галлы, которых принято считать варварами, совсем не являются ими, и из того, что мы здесь наблюдаем, можно сделать вывод, что свет наук разольется отсюда по всей земле. Мы хотели бы видеть и тебя и просим Господа, чтобы он был милостив к тебе.

Магдалина".

Только такой фанатичный патриот Франции, как Шазль, мог не заметить бросающейся в глаза тенденциозности. Размахивающие светящимися факелами науки предки галлов нужны были в письме, чтобы французское сердце Шазля вздрогнуло, и он не жалел денег на документ, с огромной силой доказывающий гениальность галлов.

Но для других его соотечественников это уже было слишком. Марию Магдалину переварить они не смогли и обратились к профессору с просьбой разрешить ученым и экспертам по почеркам исследовать коллекцию. Профессор был неумолим. Свой отказ маниакальный безумец с хитрым упорством мотивировал так: "От этой проверки ждать нечего, ибо ученый не является экспертом по почеркам, а эксперт по почеркам — не ученый".

Он и в этот раз не поддался и о самой явной фальшивке готов был доверчиво дать клятву, что это подлинник.