История человеческой глупости

Примерно лет пять бушевал циклон Дада по литературным зарослям Европы. Потом сила вихря, вырвавшегося из цюрихской пещеры, начала слабеть, постепенно стихая, наконец около 1921 года дух из нее вышел вон. От беспокойства и волнений военных лет покачнувшиеся было мозги Европы стали на место. Бойцы-пионеры Дады разбрелись, помогая тащить шлейфы новых литературных течений, первоначальный лагерь поредел. Там-сям еще сражался одинокий воин, даже уже и не по убеждению, скорее, из упрямства стоял за честь знамени.

К этому времени относится последний манифест дадаизма; в нем чувствуется горькая насмешка, с которой автор бросает в глаза ничего не понимающему миру: да, мол, я сумасшедший. Чтобы придать своим словам особый акцент, он прибегает к техническим возможностям печати, используя весь набор типографских шрифтов.

МанифестЗеленоголового человекаилиактивного мертвеца к извозчичьим лошадям и элеваторамилиК чахоточным всего мираилиуважаемое человечествоилиглубина каждой веры равна сумме сил всех бездарностейЯ брат извозчичьим лошадям и элеваторампотому что они материал терпения и не умеют ни верить,ни отказывать потому что они ревущая известка для моей стройкив пояснице домов улиц гаванейсумасшедшие единственно серьезные члены обществасумасшедшие ночью поютсумасшедшие днем поютвыбегая из-за белых заборов пастись на солнцея сумасшедшийпотому сумасшедшие есть самый суггестивный материалпотому сумасшедшие наичистейшая гармониясолнце сумасшедшее, вода сумасшедшая, ночь сумасшедшаясумасшедшие стоят на горах и громоотводахи поют

Вот так и идет, на целых двух страницах в четверть листа. В последних строках звучит полнейший разброд, это до некоторой степени делает понятной бессмыслицу манифеста.

Я бы хотел знать только токакой запах может быть у Сириусаа потом и так все стало бы все равно но сейчас ужевечер ветер на прижатых кошачьих головах катаетсяпо тупикамоттуда, где мое сердце зеленые коровыревут на башни.

Это была агония дадаистского агона[154].

ПРИГОВОР СОВРЕМЕННИКА

Кто незадачливым взором пытается заглянуть в будущее, тот никогда не увидит и не почувствует происходящего в настоящем. Он бегает от тайной гадалки к легальной, от лжепророка к лжемедиумам и не слышит слова настоящих прорицателей. Хотя прямо у него на глазах ему совершенно в открытую протягивают кусочек будущего самый настоящий предсказатель — ученый и поэт.

Однажды я уже делал смотр ученым нового времени, на которых затхлые в своем пристрастии к традициям современники вместо лаврового венка одевали соломенный венец презрения. А в давние времена их ожидала еще и худшая награда — вместо соломы им плели венец из терний[155]. В средние века не для одного ученого обернулось роком, что он так и не смог пролить света в окружающую его тьму. Вспышки пламенного ума еще более слепили глаза его современникам. Следовать за гением в высоты было трудной утомительной задачей. Куда удобнее было оставаться на равнине и бросать в глаза провозвестникам будущего обвинение — бездарный обманщик!

О СТИЛЕ ЙОКАИ МОРА[156]

В "Немзети уйшаг" за 1846 год на 254-й странице в статье театрального критика можно прочитать:

"Даже дважды наново переиначенная народная драма некоего Мора Йокаи "Два опекуна" умерла неоплаканной на сцене Национального театра… Господи, прости родителю ее грехи его, произведшего на свет этакую несуразицу, и мир праху усопшей".

Ставящего в скобки вопросительные и восклицательные знаки театрального критика еще как-то можно извинить, потому что мы знаем, широкий размах таланта Йокаи не мог втиснуться в замкнутые формы тогдашней драмы. Но и другим его пьесам пришлось пострадать от ударов громов и молний небесных, раздававшихся из цитадели критиков.

В "Хондерю" за 1847 год во II выпуске под заголовком "Литературная азбука" критик под псевдонимом Северус в целой серии статей удостаивал внимания тогдашнюю писательскую поросль. Упоминание о Йокаи у него получилось таким: