История любовных побед от Античности до наших дней

Главная примета новизны — подчинение мужчины своей подруге, если последняя по общественному положению выше; тогда ее именуют «дамой», «госпожой» — словом, ведущим свое происхождение от «domina» латинских элегий. «Любовь не знает прав сеньора, кто их потребует, мужлан в делах любви», — поет Бернар де Вентадур. Для культуры, со времен Адама утверждавшей господство самца, это поистине примечательное новшество.

По сути, рыцари и труверы так же, как в свое время римляне, волей-неволей вынужденные обольщать свободных женщин, имевших право отказать им, и надеяться не могли вырвать согласие силой. А разница в том, что их дама сердца занимает высокое положение в обществе, тогда как римские вольноотпущенницы, напротив, именно низкому положению были обязаны своей свободой. Превосходство любимой теперь стало правилом. «В даму высокого рода влюблен я затем, что умею любить, — декларирует испанец Карвахаль (1442–1469) и продолжает: — Ибо знатности с любовью по пути, а плебейству от бесчестья не уйти». «Декамерон» Боккаччо тоже предостерегает от всякого нарушения незыблемого правила.

Но не будем прежде времени восхищаться таким прогрессом. Стоит задуматься, не скрывается ли за этой одержимостью идеей социального превосходства дамы все то же мужское пренебрежение к женщине, почитать которую вынуждают внешние обстоятельства? Ведь куртуазное обожание обращено не к женщине как таковой, но к супруге сеньора, которому обожатель подвластен. Различие социального статуса здесь предполагает природное превосходство мужчины, который отказывается от него лишь перед лицом жены своего сеньора. Таким образом, эта антиприрод-ная покорность, по сути, основана на разуме, это он велит склониться перед знатностью дамы. Тут ничего общего с покорностью римлянина вольноотпущеннице: то, что там было свидетельством «любовного безумия», залогом искренней страсти, здесь — плод умозрения. Превозношение женщины римлянам несвойственно, напротив, они словно бы распаляют свое безумие тем сильнее, чем меньшим уважением пользуется их любимая, — в частности, Проперций отнюдь не чуждался подобных чувств. Чем ниже стояла женщина, тем более пылко выражали любовь к ней.

Достаточно сравнить такое отношение к женщине с переживаниями Ланселота, совершенного куртуазного возлюбленного, изнывающего по даме, которая по рангу и добродетелям его превосходит (по королеве Геньевре), и без колебаний садящегося по ее слову в повозку с заключенными. Уничижение рыцаря не связано, как бывало у латинян, с социальным положением дамы, ему приходится сознательно ронять себя, подчиняясь мистическому предназначению, достигающему бесконечного божественного возвышения рыцаря через его умаление. Вот, без сомнения, пробный камень для куртуазной любви: здесь тотальное возвеличивание возлюбленной.

Таким образом, любовь в своих наиболее законченных формах являла собой адюльтер — ведь муж не мог поклоняться собственной супруге, коль скоро, как учил святой Павел, он «господин своей жены». Такова расхожая коллизия романов и фаблио; лишь в XVI веке испанская, итальянская и французская литература станет отдавать предпочтение историям любви юных девушек. В результате любовная связь сохраняет чистоту (женщина, поддавшаяся сексуальному желанию, была бы запятнана), что от противного свидетельствует о замешательстве романистов перед лицом героев, являющихся из глубины прошлого, времен, когда законы «утонченной любви» еще не сформировались. Ведь Ланселот, Гавейн, Тристан упиваются плотской любовью своих подруг. А строгая концепция «утонченной любви», напротив, предполагает, что рыцарь, готовый во имя возлюбленной дамы презреть все опасности, выставляет на обозрение лишь свою доблесть, сдерживая порывы желания.

Одним из очевиднейших условий тогдашней кадрежной стратегии было постоянно обогащать список своих подвигов все новыми доказательствами отваги. Римлянин пытается смягчить жалобами непреклонное сердце своей милой; рыцарь страдает молча, за него говорят его боевые раны. В сражении доказать свою доблесть — вот что главное. Лучший способ поухаживать — победа, одержанная во имя дамы, чей платок или рукав развевается на рукоятке его копья. Присутствуя на турнирах, дамы, сидящие на почетных местах, по числу побед оценивают беззаветность обращенной к ним любви. Цвета рукава — убедительный знак любовной авантюры в «Романе Фламенки». Завидев, что король избрал накладные рукава иной расцветки, королева терзается ревностью и тотчас начинает подозревать в Фламенке соперницу. Это в свой черед становится известно мужу Фламенки Аршамбо де Бурбону, что оказывается пружиной всей дальнейшей интриги.