История России. Факторный анализ. Том 2. От окончания Смуты до Февральской революции

Политика монархии в отношении крепостничества в значительной мере определялась влиянием диффузионного фактора. Россия оставалась единственной крепостнической (или, как считали многие – рабовладельческой) страной в Европе, и это обстоятельство подрывало престиж империи. Разговаривая с П. Д. Киселевым, Николай Iназывал вещи своими именами: он говорил, что готовится вести «процесс… против рабства, когда наступит время, чтобы освободить крестьян во всей империи».[871] «Крепостное состояние есть пороховой погреб под государство и тем опаснее, что войско составлено из крестьян же… – писал шеф жандармов А. Х. Бенкендорф. – Начинать когда-нибудь и с чего-нибудь надобно, и лучше начать постепенно, осторожно, нежели дожидаться, пока начнется снизу, от народа».[872] В 1841 году император поручил П. Д. Киселеву разработать закон об обязательной инвентаризации, по которому планировалось регламентировать крестьянские повинности по образцу урбариальной реформы Марии Терезии и Иосифа II. Характерно, что реформа, проектировавшаяся по австрийскому образцу, подкреплялась ссылками на исконно русскую традицию. Введение инвентарей, писал П. Д. Киселев, «совершенно сообразно и с прежними отношениями крестьян наших к помещикам, как сие можно видеть из законов времени царя Иоанна Васильевича III».[873] Идея возврата к древним порядкам была достаточно популярна в среде высших сановников: еще в 1826 году М. М. Сперанский предлагал восстановить «настоящее крепостное право», то есть прикрепить крестьян не к особе помещика, а к земле и ограничить крестьянские повинности.[874]

Однако Николай I был вынужден отступить перед сплоченным сопротивлением высшей знати и согласился на исключительно добровольное введение инвентарей – естественно, что помещиков, добровольно желающих ограничить свои права, нашлось немного.[875] В 1848 году, воспользовавшись крестьянским восстанием в австрийской Галиции, министр внутренних дел Л. А. Перовский предложил новый проект введения инвентарей, и хотя он не был принят, правительство силой провело инвентаризацию в западных губерниях. После этого знать называла советников императора не иначе как «коммюнистами»; в 1848 году по Москве ходила карикатура с подписью: «Идет тень Пугачева, опираясь одной рукой на плечо Перовского, а другой – на плечо Киселева».[876]

Последним в ряду николаевских указов об ограничении крепостного права был секретный указ 1853 года о неукоснительном исполнении забытого павловского закона о трехдневной барщине. Этот указ был издан после подавления крестьянского восстания в Ставропольском крае и в преддверии Крымской войны, которая – уже после смерти царя – поставила вопрос об окончательной отмене крепостничества.[877]

Для всеобщей регламентации требовалось решительное расширение бюрократического аппарата. За полвека (1796–1847) количество ранговых чиновников возросло с 15 до 62 тыс. – государственный аппарат рос в 3 раза быстрее, чем численность населения.[878] С целью обучения нового поколения чиновников была создана сеть гимназий немецкого образца, и поскольку дворян не прельщали гражданские «штудии», учениками гимназий были по большей части дети священников. После окончания Училища правоведения или Московского университета наиболее способных молодых чиновников отправляли для дальнейшей подготовки в Берлинский университет. В результате такого обучения, пишет М. Раев, чиновники «приобретали высокое чувство профессиональной ответственности», их идеалом было «служить не только государю и государству, но и народу».[879]

Какая-то часть русских чиновников позаимствовала у немцев дисциплину и исполнительность, но далеко не все – поэтому Николай Iпредпочитал иметь на высших должностях настоящих немцев. В те времена формулярные списки чиновников не содержали сведений о национальности, но характерно, что среди членов Государственного Совета в 1853 году было 17 % лютеран (и кроме того, было много лиц с немецкими фамилиями, исповедовавших православие).[880] М. А. Корф писал в 1842 году: «Из 40 человек (членов Госсовета) едва ли найдется пять или шесть, и то из самых младших, которые в состоянии написать по-русски что-нибудь серьезное».[881] Подсчитано, что из 2867 государственных служащих, состоявших в период империи в высших чинах, 1079 человек (38 %) было иностранного, преимущественно немецкого происхождения.[882] «В немецких офицерах и чиновниках русское правительство находит именно то, что ему надобно, – писал А. И. Герцен, – точность и бесстрастие машины, молчаливость глухонемых, стоицизм послушания при любых обстоятельствах, усидчивость в работе, не знающая усталости. Добавьте к этому известную честность (очень редкую среди русских) и как раз столько образованности, сколько требует их должность… добавьте к этому полнейшее равнодушие к участи тех, которыми они управляют, глубочайшее презрение к народу… и всем станет понятно, почему народ ненавидит немцев, и почему правительство их так любит».[883]