История социологической мысли. Том 2

Как отмечает Малгожата Ковальска, «‹…› в книгах Фуко два главных героя: дискурс и власть, которым соответствуют два основных раздела анализа, или два метода, которые Фуко называет соответственно „археология“ и „генеалогия“. Археология ‹…› связана с анализом дискурсов, исследуя их структуры и их исторические условия возможности. Генеалогия ‹…› в самом общем смысле подразумевает рефлексию, выявляющую истоки современного общества, сосредотачивающуюся на проблеме власти»[1134].

Предельно упрощая, можно сказать, что в начале своего научного пути Фуко был прежде всего «археологом», после чего сделался прежде всего «генеалогом». Упрощение состоит в том, что проблема власти появляется у него очень рано, концентрация же на ней отнюдь не означала, что Фуко отказался от анализа дискурсов. Так или иначе, представляя его социальную теорию, нельзя забывать оба направления исследований.

Археология знания

Необходимо начать с понятия дискурса. Слово «дискурс» сделало в современных гуманитарных науках ошеломляющую карьеру, и все труднее с полной уверенностью сказать, означает ли оно вообще что-нибудь, поскольку его употребляют множеством различных способов, и очень нередко – просто как «ученое» определение любого длинного высказывания или любого текста. Мы, разумеется, не будем здесь заниматься ни этими различными употреблениями слова «дискурс», ни тем более формами, которые оно принимает в различных дисциплинах так называемого discourse analysis[1135]. Достаточно вспомнить, что изначально это слово потребовалось прежде всего как определение языковой единицы, большей, чем отдельное предложение, и при этом как-то упорядоченной и такой, понимание которой требует учитывать, кто, где и когда говорит. Оно послужило названием сферы, как бы промежуточной между языком, рассматриваемым абстрактно и формально (la langue), и конкретными фактами речи (la parole). Занятие дискурсом обычно означало концентрацию внимания на внеязыковых контекстах речи, в связи с чем анализ дискурса был и остается ex definitione интердисциплинарным: лингвистика встречается в нем с психологией, историей, культурной антропологией, теорией идеологии и т. д.

Фуко обратился к такому пониманию дискурса, но придал этому термину значение, которое, пожалуй, не имеет точных соответствий у других авторов. Оригинальность его понимания состояла в том, что дискурс был преобразован в категорию par excellence эпистемологическую, служащую анализу не столько языка, сколько систем знаний. Для Фуко дискурсы были не просто совокупностью знаков, но чем-то «большим»[1136], причем это «большее» охватывало как некий способ видения мира, так и соответствующую ему практику. Понятие дискурса становилось в этом случае неотъемлемым от представления об определенном «эпистемологическом пространстве» и определенной социальной практике. Исследование дискурса должно было выявить структуру данной системы знаний, скрытые в ней установки и убеждения, а в особенности, пожалуй, границы, которые она не в состоянии пересечь.

Этих дискурсов много и было, и есть, поэтому в реальности исследователь человеческого мира имеет дело не с одним только Разумом, о котором обычно рассуждают философы, но со множеством несводимых друг к другу дискурсивных формаций, каждая из которых что-то одно принимает, а что-то другое отторгает, представляя собой единственную в своем роде организацию знания и жизненной практики. История мысли – это территория случайного одновременного существования и чередования разных дискурсивных формаций, разных «локальных дискурсов», которые невозможно уместить на единой шкале и оценить по какому-то согласованному критерию. Археология знания, исследующая эти разные дискурсы, должна положить начало «совершенно иной истории».