История тела. В 3-х томах. Том 1. От Ренессанса до эпохи Просвещения

Тем не менее количественные указания крайне редки: при диагностике медики XVIII века довольствовались традиционным использованием «пяти чувств». Они щупали пульс, с помощью обоняния выявляли гангрену, пробовали мочу, слушали, нет ли сбоев в дыхании, внимательно наблюдали за оттенком кожи и глаз: они искали «печать смерти», или facies hippocratica — совокупность специфических черт, появляющихся на лице умирающего. Все эти освященные временем методы имели почти исключительно качественный характер. Так, с точки зрения «традиции показаний пульса», важным было не количество ударов в минуту (как это будет позже), но их сила, уверенность, ритм и «прощупываемость». Практически то же самое можно сказать по поводу исследования мочи, хотя древнее искусство уроскопии было к тому моменту отвергнуто как шарлатанство «мочепророков», а серьезный химический анализ делал лишь первые шаги. Качественные оценки преобладали, и быть хорошим диагностом означало оценивать состояние пациента на основании опыта и личной проницательности.

Английские практикующие врачи XVIII века шли по стопам Томаса Сиденгама и, в конечном счете, Гиппократа, сосредоточив усилия на сборе исчерпывающих эмпирических данных, прежде всего об эпидемических заболеваниях[1003]. Сиденгам пользовался огромным уважением на родине, его именовали «английским Гиппократом». Во время гражданской войны он сражался на стороне Парламента и был капитаном кавалерии. В 1647 году начал свои занятия в Оксфорде, а с 1655 года открыл врачебную практику в Лондоне. Друг Роберта Бойля и Локка, он настаивал, что клиническая медицина более нуждается в систематизации наблюдений, нежели в теории, и учил тому, как различать недуги и как находить им подходящее лечение. Он был внимательным исследователем эпидемий, умел предвидеть, какой тип недуга распространится в то или иное время года, поскольку полагал, что эпидемии зависят от атмосферных свойств (он называл это «эпидемическим составом»).

3. «Истинная» причина болезней?

Исполняя заветы Сиденгама, плимутский врач Джон Хаксэм опубликовал труд «О лихорадках» (1750)[1004], в котором собрал важные данные по ряду болезней; практиковавший в Честере Джон Хейгарт попытался проанализировать причины эпидемий оспы и тифа[1005]. Страстным последователем Сиденгама был йоркширец и квакер Джон Фотергилл, имевший обширную лондонскую клиентуру. В своих «Наблюдениях о лондонской погоде и болезнях» (1751–1754) он дал в высшей степени полезное описание все более распространявшейся дифтерии[1006]. Его друг и также квакер Джон Коакли Леттсом был главной движущей силой клинических исследований, проводившихся под эгидой Лондонского медицинского общества, основанного в 1778 году[1007]. Медицинские объединения такого рода формировались и в провинциях, что способствовало сопоставлению клинических данных и обмену новостями. На обобщение опытных данных и распространение информации также повлияло появление медицинской журналистики. И хотя настоящие программы систематических исследований эпидемий и патологий будут разработаны лишь в XIX веке, многие чрезвычайно ценные наблюдения были сделаны до 1800 года. Так, в 1776 году Мэтью Добсон доказал, что сладковатый привкус мочи больных диабетом объясняется присутствием в ней сахара; в 1786 году Леттсом опубликовал важный отчет о последствиях употребления алкоголя[1008]; а Томас Беддоуз[1009] и многие другие занимались изучением туберкулеза, уже превратившегося в «великую белую чуму» урбанистической Европы.

Но все это заметно не продвинуло теорию болезней. Вопрос об их истинных причинах (vera causa) оставался в высшей степени спорным. Многие недуги по–прежнему объяснялись личными факторами — дурной наследственностью или конституцией, отсутствием гигиены, чрезмерной распущенностью или вредным образом жизни. Эта «конституционная» или физиологическая концепция болезни, подкрепляемая традиционной и актуальной вплоть до середины XVIII века теорией гуморов, помогала найти удовлетворительное объяснение неравномерному и непредсказуемому распространению недугов: почему даже в пределах одного дома часть людей подхватывают заразу или лихорадку, меж тем как другие остаются ею не затронуты? Кроме того, она обращала внимание на персональную моральную ответственность и открывала путь для личных стратегий противостояния недугу. Такого рода персонификация болезни имела свои привлекательные черты, но одновременно была чревата ловушками и до сих пор остается предметом горячих дискуссий.

4. Миазмы и коллективное «тело»