История тела. В 3-х томах. Том 1. От Ренессанса до эпохи Просвещения

Этот святой союз сакрального и необычного, где божественное сливается с удаленным, а святые соседствуют с монстрами, постепенно становится все менее прочным и наконец разрушается. В ренессансных коллекциях и трактатах странность обретает собственное, независимое от сакральной сферы, существование, достаточным оправданием которого служит любопытство. С точки зрения длительной истории монструозности период господства такого любопытства относительно краток. Это промежуточная фаза, когда религиозные авторитеты постепенно отказываются от прав на истолкование монструозности, а новая наука еще не вполне утвердилась на своих позициях. Действительно, процесс десакрализации монструозного тела ускоряется во второй половине XVII и на протяжении XVIII века: по мере утверждения того, что Кшиштоф Помян назвал «выучкой» любопытства, разрабатывается все более точная система наблюдения и описания анатомии и физиологии уродств. Благодаря упорядочиванию общей конфигурации объектов и методов познания, благодаря регулировке направленности любопытствующего взгляда, который постепенно удаляет из пространства науки сакральные и оккультные элементы, а также подчиняет произвольно составленные коллекции более строгому разбору и классификации, — тератологические исключения вводятся, хотя и не без некоторого сопротивления, в структурированное пространство естественно–научных собраний[1022].

Таков контекст многочисленных полемик о монструозности, которым страстно предается XVIII век: они ведутся на страницах публикуемых отчетов и записок, в циркулирующих в определенных кругах докладах, сообщениях и письмах; в научных журналах и на заседаниях Королевской академии, а также вокруг анатомических столов и витрин первых естественно–научных музеев. Их подробности для нас сейчас не так важны, как достигнутый результат: лишенный прежнего ослепления взгляд, особая форма любознательности, постепенно освобождающаяся от наследственного груза верований и предрассудков; возрастающий разрыв между научным и бытовым пониманием аномалии монструозности. Ничего удивительного в том, что эти споры касались проблемы происхождения уродств, краеугольного камня традиционных генеалогий монструозности. Так, приблизительно двумя столетиями ранее Амбруаз Паре выдвинул тринадцать причин появления монстров, в которых просматривается несколько основополагающих принципов, где сталкиваются естественные и сверхъестественные объяснения: божественное всемогущество, дьявольские козни, влияние соответствий, «естественные» риски беременности, избыток или недостаток семени, «кровосмесительные» отношения между человеком и животным. Итак, монстр есть следствие чуда, порчи, «сигнатуры», греха или неудачного зачатия. Действительно ли врожденные уродства идут от Бога или же за ними стоит случайное стечение обстоятельств? Этим вопросом задаются участники «спора двойных монстров», который с 1724 по 1743 год будоражит ученые круги и втягивает в свою орбиту Лемери, Винслова и многих других. Действительно ли женское воображение обладает симпатической силой, способной проникнуть в утробу через материнский взгляд и изуродовать зародыш? Так в 1727 году ставит проблему Жак Блондель в своем «Исследовании природы влияния воображения беременной женщины на развитие плода»[1023]. И хотя эпоха Просвещения не дает решающего ответа на многие из этих вопросов, хотя успех постоянно переиздающихся «Разысканий истины» Мальбранша по–прежнему поддерживает богословские концепции предсуществования монструозных эмбрионов и сказки о материнском воображении, хотя отец Лафито привозит из Америки рассказы и изображения безглавцев, которые, как полагается, являются прямыми потомками придуманных Плинием–старшим диковинных народов, тем не менее видение монструозности начинает изменяться. Так, Мопертюи замечает, что ему не приходилось встречать ни одного человеческого существа, которое обладало бы частями тела, присущими другим видам; тем самым он присоединяется к тем, кто все с большей решительностью утверждает, что уродство относится исключительно к сфере медицины[1024].