История Византийской Империи. Том 3

Сам находясь в очень стесненном положении, Фотий должен был в это время поддерживать дух своих друзей и приверженцев, которые, не желая признать нового патриарха, были лишены кафедр, сосланы в заточение и так же страдали, как и сам Фотий. В переписке с друзьями в особенности рисуется величавый характер Фотия. Он всем подавал пример своей твердостью и, кроме того, прекрасно умел действовать на дух своих почитателей и учеников в желательном для него направлении. Сам он не шел на уступки и не допускал никакого общения между игнатианами и своими последователями. Приверженцы павшего патриарха составили особенную Церковь, члены которой не желали иметь общения с Церковью Игнатия и не участвовали в богослужении, обрядах и молитвословиях, совершаемых священниками, посвященными Игнатием, или им рукоположенными епископами. Не только Фотий не терял своих приверженцев, но даже круг его почитателей распространялся во всех слоях, в особенности среди монахов. Нужно думать, что, получая точные сведения через своих корреспондентов о состоянии умов и о церковных партиях, Фотий мог предугадывать ближайший ход вещей и питать надежду на восстановление. С течением времени и его собственное положение изменилось к лучшему, и на его ходатайства в пользу его друзей стали обращать более внимания. Царь Василий не пренебрегал пользоваться ученостью Фотия для некоторых занимавших его вопросов, и это не могло его не сблизить вновь с патриархом. Наконец в 876 г. Фотий получил разрешение жить в Константинополе и ему было поручено воспитание царевича. Всем было ясно, что, как только престарелый Игнатий освободит престол, кандидат на патриаршество уже готов в лице Фотия. И действительно, по смерти Игнатия (23 окт. 878 г.) через три дня Фотий занял снова Константинопольскую кафедру и отношения его к царской семье установились самые лучшие, что доказывается, между прочим, церковным актом исключительного внимания патриарха — внесением в число почитаемых святыми царевича Константина, умершего в юношеском возрасте. Нужно, впрочем, иметь в виду, что внутреннее состояние Церкви до такой степени было нарушено в первые годы по удалении с кафедры Фотия, что правительство и само необходимо приходило к сознанию близости нового переворота. Сам Фотий в одном из заседаний Собора 879 г. так описывает свое положение в это время (3):

«Я не употреблял никаких стараний, чтобы снова занять кафедру»… Но Бог коснулся сердца нашего императора, который и обратил ко мне свою любовь — не ради, впрочем, меня, а многочисленного народа Божия. Доколе был жив блаженный Игнатий, я не мог и думать занять кафедру, хотя к этому многие побуждали меня, а в особенности могла к тому поощрить меня забота о судьбе моей братии и соепископов, которые претерпевали заточение, преследование и изгнание. Я делал все, чтобы достигнуть мира с Игнатием, и этот мир был заключен, когда он прибыл ко мне и мы пали друг другу в ноги и просили взаимно прощения. Когда он сделался болен, я навещал его много раз» (4).

По другому случаю Фотий такими чертами описывает положение оставшихся ему верными епископов и священников.

«Когда я был изгнан из Церкви и когда множество епископов и пресвитеров лишились своих мест, я говорил моим врагам: если ваш гнев обращен единственно на меня, то дайте свободу моим друзьям, против меня вымажете предъявлять сколько хотите и какие хотите обвинения. Я предаю себя вам в ваше полное распоряжение, только об одном прошу, чтобы Церковь Божия была избавлена от тягостного зрелища, как народ Божий, преданный истинной вере и со мною согласный, предается смерти, голоду, ссылкам, озлоблениям, как святые христианские таинства становятся предметом насмешек для язычников и варваров».