Юрий Ларин. Живопись предельных состояний

«Там же, в „Челюскинской“, снимал дачу (дачу – это громко сказано) и Валя Берестов», – вспоминает Надежда Фадеева. Не исключено, что именитый литератор и до того был немного знаком с Анной Михайловной Лариной, тем более что вопреки своему «положению в обществе» он с сочувствием относился к диссидентскому движению – и даже подписал в свое время открытое письмо в защиту писателей Юлия Даниэля и Андрея Синявского, оказавшихся под судом за «антисоветскую агитацию». Так или иначе, его дружба с семейством Лариных возникла именно в «Челюхе».

Он тоже обитал там с семьей, которая обрела к тому времени довольно неожиданную конфигурацию: безмерно любимая и ценимая Берестовым жена, Татьяна Александрова, автор нескольких детских книг, умерла от рака в 1983 году, и Валентин Дмитриевич спустя пару лет сочетался браком с ее сестрой-близнецом Натальей. На съемной даче жили или гостили те, кто входил в их родственный круг. Между семьями Лариных и Берестовых, располагавшимися по соседству, происходили всяческие коммуникации – например, Николай Юрьевич Ларин вспоминает про своего дачного приятеля:

Рядом еще жил поэт Валентин Берестов со своей семьей. С Ваней из этой семьи мы каждый день садились на велосипеды и ездили на футбольную базу «Спартака» в Тарасовке, смотрели тренировки.

А у взрослых образовался свой досуг.

Лето было очень дождливое, – рассказывает Надежда Фадеева, – но когда выглядывало солнце, все шли гулять: мама, Юра, Валя и я. А время уже «перестроечное», и, соответственно, все разговоры о том, что будет. Это было время надежд!

С Берестовым у нашего героя сложились чрезвычайно теплые отношения. Валентин Дмитриевич, который относительно недавно прошел через собственную трагедию – Татьяна Александрова угасала долго, на протяжении нескольких лет, – испытывал к новому другу предельно понимающее сочувствие, но не акцентировался на жанре беспрерывного утешения. Ольга Максакова говорит, что тогдашнее их общение особенным образом скрашивало жизнь Ларина: «Валентин Дмитриевич был добрейший человек, они ходили вместе гулять, Берестов читал свои стихи и рассказывал всякие байки».

Наверняка беседовали они и про изобразительное искусство: покойная жена Берестова была профессиональным художником, и об этой грани ее личности Валентин Дмитриевич буквально с упоением писал в биографическом эссе под названием «Лучшая из женщин». В частности, о том, как в 1977 году в «Челюскинской», в Доме творчества, «Таня (единственный раз в жизни!) провела за работой в литографической и офортной мастерских целый „заезд“, два месяца». И о том, как ее критиковали на отчетной выставке, пожелав «большей беспощадности к ее героям», а знаменитый иллюстратор Лев Токмаков «не вытерпел, произнес целую речь в защиту доброты»… Так что с местами тех перипатетических прогулок у Берестова были связано немало личных воспоминаний.

Таким оказалось возвращение Юрия Ларина в «Челюскинскую» – невыразимо трудным и пронзительно лирическим, пожалуй. Следующее лето, 1987 года, он проведет здесь же – вместе с сыном Колей, но уже без Инги.

* * *

Чем дальше, тем неуклоннее жизнь Инги Баллод, разрываемая одно время «между Онкоцентром и домом», тяготела в сторону первого. В конце концов госпитализация оказалась неизбежной – и уже не в качестве форсированной меры, оставляющей все-таки надежду на исцеление, а как финальная стадия проигранной борьбы. Судя по всему, речь шла лишь о более или менее квалифицированном избавлении от страданий. В Советском Союзе хосписы как институт отсутствовали напрочь, и многое зависело от того, готовы ли были конкретные больницы брать на себя эту скорбную миссию или же предпочитали устраняться на последнем этапе. На Каширке Ингу Яковлевну вели до конца, до июня 1987-го.

Николай Ларин рассказывает: