Юрий Ларин. Живопись предельных состояний

У мамы что-то происходило, но я не знал, что. Последнее воспоминание: мне было 14 лет, я приехал к ней в больницу, она меня проводила до метро, и я на следующий день, или даже в этот, должен был уехать в Тбилиси. Мы с ней у метро попрощались, и я уехал. Долго туда ехал, задерживали поезд из‐за какой-то аварии, и добрался я только через три дня. На вокзале меня встретили родственники – Эка, дочка Нади Фадеевой, и ее отец, хотя это не предполагалось. Он меня встретил у поезда – видимо, его попросили. Он ничего не говорил, но по тому, как он со мной общался, я понял, что что-то случилось. Хотя у меня был обратный билет на поезд, меня резко посадили на самолет, и в нем я уже окончательно понял: что-то произошло. В Москве меня встретила Надя Фадеева, тетка, и вот она мне все сказала. Я в это долго не верил, думал почему-то, что все шутят – для острастки, чтобы не ездил самостоятельно в другие города. Был уверен в этом до самых похорон.

Те летние недели Юрий Николаевич проводил опять в «Челюскинской» – с короткими наездами в Москву. Он пытался работать, невзирая ни на близящийся уход жены, ни на собственное ужасное самочувствие. Лето выдалось жаркое, и климат усугублял все болезненные проявления. Предобморочные состояния, чреватые приступами эпилепсии, донимали его по-прежнему, хотя врачи прилагали усилия, чтобы если не снять их совсем, то минимизировать. Незадолго до приезда в Дом творчества он выписался из клиники Института нейрохирургии имени Бурденко, куда снова был вынужден лечь на обследование: возникло подозрение о рецидиве опухоли мозга. В тот раз подозрения не подтвердились, но проблем хватало, и лечению они поддавались с трудом.

К этому периоду, к весне 1987-го, относится его знакомство с Ольгой Максаковой – в качестве пациента. Хотя знакомство это можно назвать повторным, потому что однажды их уже представляли друг другу, приблизительно полугодом ранее. Ольга Арсеньевна вспоминает: