Юрий Ларин. Живопись предельных состояний

Он стал писать мне интереснейшие письма, исполненные юмора – с воспоминаниями, рассуждениями об искусстве, – вспоминает Ирина Арская. – До его смерти мы переписывались в режиме примерно одно письмо в два дня, и каждые два-три дня – еще контрольный звонок. По телефону он мог говорить долго, и явно тратил немалые деньги на междугородние разговоры. Так он стал лично для меня очень дорогим человеком. Набирала на компьютере все эти письма Ольга Арсеньевна – под его диктовку. Вероятно, он нашел во мне человека, которому можно многое рассказывать, а мне это было безумно интересно.

Переписка длилась почти шесть лет – все же с некоторыми перерывами, в том числе на те даты, когда случалось их общение в офлайне. Внушительный, на многие сотни «вордовских» килобайтов, эпистолярный архив сохранился и у Арской, и у Максаковой: технический прогресс уравнял респондентов в доступе к переписке в целом, сняв необходимость составления копий. Письма расставлены по хронологии, так что значительная часть ориентиров и причинно-следственных связей улавливается, но все же вполне естественно, что здесь куда больше спонтанности и дружеской эклектики, чем композиционной складности и сюжетной повествовательности.

Житейские, даже сугубо бытовые подробности перемежаются с рассказами об общих знакомых (и взаимными рекомендациями непременно свести знакомство с тем-то и тем-то), упоминаниями о художественных событиях двух столиц, отрывочными или развернутыми мемуарами. Изредка проскальзывают коротенькие обиды на что-нибудь недопонятое или неверно трактованное собеседником – впрочем, все они тут же завершаются пылким примирением. Порой возникают пространные, из письма в письмо переходящие рассуждения на разные темы, связанные с историей русского и мирового искусства. Явственным пунктиром идут ремарки Юрия Николаевича, разъясняющие его представления о собственной работе, и ответные комментарии Арской на ту же тему – эмоциональные и проницательные. Ну и про погоду, и про котиков тоже есть.

Многие биографические и творческие моменты, о которых Ларин заводил речь в переписке, уже известны нашему читателю – в том числе благодаря и этому архиву, который Ирина Игоревна любезно позволила использовать в качестве источника.

Преодолевая искушение цитировать его длинно и густо (а почти каждая «сюжетная линия» там – мерцающая, с рефренами и телефонными продолжениями, то есть требует еще и комментариев-пояснений), мы приведем в книге только один развернутый эпизод, позаимствованный оттуда. Причем эпизод этот лишь косвенно иллюстрирует отношения двух корреспондентов, поскольку Ларин в нем – участник одновременно заочный и ретроспективно-ностальгический. В переписке Юрий Николаевич не раз заводил речь о впечатлениях своего детства, в том числе сталинградских, и Арская, проникнувшись этими рассказами, проявила несколько неожиданную и вместе с тем решительную инициативу. В октябре 2011 года, оказавшись в Волгограде на музейной конференции, она предприняла дерзкую вылазку – едва ли не ночную – в те места, где младшеклассник Юра Гусман провел больше года вплоть до ареста приемных родителей и отправки в детдом. Хотя было известно, что Тракторозаводский район давным-давно перепланирован и перестроен, Арская почему-то питала надежду, что вдруг сумеет найти тот самый дом на улице Специалистов, где некогда обитало семейство Гусманов. Ну а если нет, то рассчитывала хотя бы просто увидеть своими глазами сцену событий из ларинских воспоминаний – и рассказать мемуаристу, что здесь теперь. Импровизированная вылазка принесла удивительный результат, который Ирина Игоревна в последующем письме назвала «мистическим».

Вот ее эпистолярный отчет об этом эпизоде – с некоторыми сокращениями: