Юрий Ларин. Живопись предельных состояний

На метро он к тому времени не очень-то ездил, и мы придумали путь, как от дома добираться до мастерской наземным общественным транспортом, – объясняет Ольга Максакова. – Но не прошло и полугода, как стало понятно, что и это тяжело. И тогда он стал ловить машины на улице. Или с кем-то заранее договаривался по телефону. Потом попался такой парень, армянин по имени Норик, который Юрию Николаевичу очень понравился. Он жил неподалеку и стал постоянным водителем. Сначала ездил на разбитой «шестерке», потом купил машину получше. Норик был человеком оптимистичным, постоянно говорил о божественном, о том, что дух всегда побеждает. К Юрию Николаевичу он относился почти по-сыновнему, и тот дарил ему свои альбомы, водил в мастерскую показывать работы. Можно сказать, Норик стал очередным другом.

* * *

Искренние, сердечные связи с самыми разными людьми, как уже известно читателю, были важны для Ларина на протяжении всей его жизни. При том, что он никогда не претендовал на роль рубахи-парня и души любой компании – хотя мог быть занимательным рассказчиком в ситуациях, которые к тому располагали. Вообще-то дело заключалось не в компанейских свойствах, а во внутренней открытости к новым знакомствам, в отсутствии надменности или «двойного дна». Мы уже упоминали о том, что кастовое отчуждение от тех, кто мало или совсем не разбирался в искусстве, было ему не свойственно – разве что в случаях, когда невежество сопровождалось апломбом. В полемику он тут не вступал, просто устранялся от дальнейшего общения. Все окружающие знали: разговор об искусстве для Ларина может быть только серьезным – или его не будет вовсе. Сошлемся на мнение Владимира Лукина, прозвучавшее в том же нашем телефонном разговоре:

У меня сложилось впечатление, что он человек очень мягкий, добрый – в самом хорошем смысле этого слова, и очень приверженный своему делу. В понятие таланта входит составной частью некоторая одержимость, и Юра своим делом был одержим.

Дружбы его, разумеется, могли быть вовсе никак не связаны с искусством – например, самые многолетние, идущие от детдомовской поры (правда, тех друзей оставалось все меньше). Или вспомнить еще былую околодиссидентскую среду, которая тоже дала ему немало близких, очень тесных знакомств. Но все же друзья из художественного мира со временем становились особенно значимы – по мере того, как Юрий Николаевич все больше концентрировался на своей работе, постепенно отодвигая на периферию некоторые прежние интересы вроде политической истории или философии. Художники, искусствоведы, музейщики – этот круг общения у него с годами не мог, конечно, не сужаться в силу неумолимого хода времени, но тот же круг прирастал все-таки и новыми людьми.

В большую дружбу вылилось знакомство Юрия Ларина с Михаилом Сидуром, приемным сыном известного скульптора-модерниста Вадима Сидура и директором его мемориального музея, расположенного на Новогиреевской улице в Москве. По воспоминанию Ольги Максаковой, одно время, начиная с середины 1990‐х, Сидур-младший был ее пациентом, приходил на психотерапевтические сеансы, и постепенно у него возникла идея устроить в музее персональную выставку Ларина. Ольга Арсеньевна колебалась, памятуя о необходимости сохранять дистанцию между врачом и пациентом. Но Михаил Вадимович от своего намерения отступаться не хотел, да и Юрию Николаевичу эта его инициатива показалась уместной и своевременной. В итоге психотерапевтические сеансы решено было по взаимному согласию сторон прекратить, а выставку поставили в план.