Юрий Ларин. Живопись предельных состояний

В силу открывшихся ему обстоятельств Юра внезапно очутился «впереди паровоза» – в том смысле, что волна реабилитаций, прижизненных или посмертных, до фигуры его отца никак не могла дохлестнуться, хотя и была обязана, по вере членов семьи. Что ставило его самого в очень уязвимое, двойственное положение и порой приводило к отчаянию, и даже к отчаянным поступкам, о чем будет сказано ниже. И все-таки не политическими, по сути, по глубинному содержанию, оказались для него последствия встречи с матерью. Борьба за оправдание имени отца – это теперь дело чести, конечно, но кто именно ведет борьбу? Кто он, Юрий Ларин, сам по себе? Что за индивидуум, с какими собственными целями и интересами? Чего хочет от жизни и куда эта жизнь его влечет, если и впрямь влечет?

В том же 1956 году Юра вступил в переписку и со своей сводной сестрой, Светланой Гурвич, дочерью Николая Бухарина от второго брака. С ней и с ее матерью, Эсфирью Исаевной, Юра не единожды виделся, будучи еще совсем ребенком, – не зря же их московский адрес пришел ему на ум в ходе разведывательной вылазки во времена «плавучего лагеря». Тот спонтанный, полуосознанный визит, как мы помним, ни малейшего успеха не принес. Эсфирь Исаевна была арестована еще в 1949 году, получила по приговору Особого совещания 10 лет строгого режима и отбывала наказание в Озерлаге, в Восточной Сибири (вышла в 1956‐м). Ее дочь Светлана, которую Юра помнил под домашним именем Козя, последовала за матерью в Лубянскую тюрьму буквально через несколько дней – сразу после защиты дипломной работы на истфаке МГУ. Официальный документ об окончании университета она так и не успела получить. Ей присудили пять лет высылки и этапировали в Новосибирскую область.

«Холодным летом» 1953-го, почти через полгода после смерти Сталина, Светлана освободилась по амнистии, вернулась в Москву и там добилась направления в Горьковский университет, чтобы формально закончить свое обучение (про МГУ в тот момент не могло быть и речи). В Горьком она повторно сдала выпускные госэкзамены, получила диплом историка – и отправилась по распределению в Челябинскую область, где два года работала преподавателем в техникуме. И снова Москва: в 1956 году Светлана прорвалась-таки в столичную аспирантуру. Тогда же была выпущена из лагеря Эсфирь Исаевна; мать с дочерью воссоединились. А в ноябре Светлане получила первое письмо от сводного брата.

По версии Эммы Гурвич, чью книгу «Взгляд в настоящее прошлое» мы уже цитировали, почтовый адрес сестры Юра отыскал через справочное бюро. Могло, впрочем, обстоять и несколько иначе: к тому времени нарушенные контакты между родственниками Бухарина становились все более устойчивыми, и не исключено, что кто-то из них посодействовал началу еще и этой коммуникации. Так или иначе, «Светлана откликнулась на письмо, и между ними возникли близкие родственные отношения», сообщает Эмма Гурвич. И продолжает:

Переписку сестры и брата невозможно читать равнодушно, без волнения – так радуются они знакомству и такие душевные трогательные слова находят друг для друга. В письмах Юра присылал свои рисунки, в том числе автопортрет, выполненный тушью; делился домашними заботами, а подписывался – «твой братичек Юрочка».

Очередное упоминание о рисунках – и снова пунктирное. Оно не дает забыть о том, что Ларин и после детдома не забрасывал своего увлечения изобразительным искусством, пусть даже экзерсисы эти пока не перерастали откровенно дилетантского уровня. В отсутствие какой бы то ни было путеводной нити качество рисунков, скорее всего, никуда не двигалось – зато прогрессировало самосознание. Когда именно у нашего героя созрело окончательное решение изменить течение событий и стать художником? Пожалуй, и не было такого рубежного момента, одного-единственного, чтобы раз и навсегда. Мы увидим потом, как это происходило: не без внутренних терзаний, шаг за шагом, путем мягкой эволюции или небольшими рывками. Однако сам Юрий Николаевич много лет спустя в одном газетном интервью на вопрос «когда же вы впервые осознали, что живопись – ваше истинное призвание?» ответил так:

Видимо, в Балаково. Я делал небольшие наброски на стенах котлована Саратовской ГЭС. Их, конечно, смыло потом водой, но к тому времени я окончательно понял, что так жить больше не могу. Я просто умру, если не научусь чему-то новому.