Из дальних лет. Воспоминания. Том первый

Между тем, прежде нежели это дело было рассмотрено Государственным советом, граф Булгари, по доверенности жены своей, при просьбе представил в слободско-украинскую палату письмо графини Анны Родионовны Чернышевой, рожденной от родной сестры Федора Богдановича Пассека, и Софьи Богдановны Кантемир, писанное к бывшему обер-прокурору 7 департамента сената Пещурову. В этом письме графиня Чернышева заявила, что князья Шаховские не имеют права на имения из фамилии Пассек, так как мать их — Настасья Федоровна — родилась до брака, и когда Федор Богданович женился на ее матери, Настасье Федоровне было уже семь лет.

Процесс князей Шаховских с графинею Булгари продолжался около двадцати лет и был ими выигран. В это самое время заявили свои права на кантемировское именье Пассеки. На имение наложено было запрещение и возник новый процесс — между Пассеками и Шаховскими. Процесс этот продолжался около десяти лет, а так как права князей Шаховских раз были утверждены сенатом и Государственным советом, то он кончился тем, что права обеих сторон были признаны, и кантемировское именье разделено между обеими сторонами пополам.

Со времени моего замужества Саша стал бывать у нас почти каждый день и так сблизился со всеми, что матушка смотрела на него, как на сына, а братья и сестры — как на брата. Холодное вы заменилось задушевным ты^{4}.

Между тем, несмотря на дружеские отношения, на ученые и учебные занятия, несмотря на юношеские мечты, товарищество, вакханалии и оргии, у Саши оставалась еще неопределенная масса сил и чувств, незанятая, искавшая определиться, выступить наружу, — так велик избыток сил в юности. Эта неопределенная масса могла сплавиться только в чистый кристалл. Развилась потребность любви, ждала деву — Теклу, Беатрису Шиллера^{5}, и приготовляла ей в дар мечты юности, пламень двадцатилетнего сердца. Он уж любил ее неведомую. Трудно ли было после того в самом деле влюбиться?

Правда, мало ундин и сильфид залетали в затворничество их дома, мало Саша и выезжал — сначала по приказанию отца, потом по собственному желанию. Увлеченный наукой и мечтами в замкнутый круг, университетского товарищества, он после моего замужества сделался совсем чужой в женском обществе. Ежели он не приносил в него грязных сапог, латинских слов, то из этого еще не следует, что он там был дома. Дома он был в студенческом кругу, председатель литературно-фантастическо-политических прений, за полуизломанными столами, заваленными книгами, фуражками, табачной золой. Тут кровь кипела, фантазия искрилась, бросала огонь на все стороны; поэзия, дружба, вино — все пенилось, все лилось через край. «В женском обществе, — говорил Саша, — я чувствую себя не на месте, точно морской офицер на лошади. Мой юмор и мои восторги испугали бы своим карбонаризмом». Сверх всего, голова у него была набита чистой математикой и математикой прикладной, зоологией и геогнозией, да вереница студенческих анекдотов летала и протеснялась между всем этим. В светском, же обществе он видел всегда оскорбляющую его аристократию, и стеснительные формы той жизни заставляли его беситься, как бешеную молодую лошадь, которая чувствует на спине своей седло без седока. Была и еще причина, по которой он терпеть не мог светского общества: это были гонения Ивана Алексеевича за малейшее неисполнение каких-нибудь принятых обычаев. Ясно, что избранная его, вследствие всех этих условий, должна была явиться на другом театре, — путь к его сердцу лежал через либеральные идеи и через аудиторию. Так и случилось.

Около половины университетского курса он познакомился с семейством одного из своих товарищей. Большая редкость: весь этот круг с семействами друзей своих никогда не знакомился. Они приходили куда-нибудь на антресоли, валялись без сюртуков по диванам, между книг, тетрадей и пыли. Но в этом семействе было все то, что могло тогда привлечь его.

Семейство это охраняло несчастие…