Из дальних лет. Воспоминания. Том первый

— Да, и их родственница. Помнишь у нее на плече шифр императрицы Марии Федоровны. Она получила его за прилежание и благонравие в Смольном монастыре^{3}. Эта девушка с большими познаниями, умна, любезна. Она была назначена в фрейлины ко вдовствующей государыне; но так как выпуск был в 1812 году, то это и не состоялось. Приехавши в деревню к матери, по родству и по просьбе П-х она согласилась заниматься с их детьми.

— Что же это, вы опять хотите поместить меня к П-м, — сказала я, чуть не сквозь слезы.

— Помилуй, что за идея. Я только хотел тебе выяснить достоинства Лизаветы Михайловны и знать, помнишь ли ты ее. Она тебя всегда ласкала.

— Нисколько. Напротив, когда я входила в ее классную, выгоняла вон к Елене Петровне. А уж эта, что за противная.

— Ну, чего тут Елена Петровна. Черт с ней, с этой рябой харей. Тут дело как лучше устроить твое положение. Я и думал, хорошо если бы женщина такая достойная, как Лизавета Михайловна, согласилась быть твоей руководительницей, заступить тебе место матери.

Сердце у меня ныло, чувствуя что-то недоброе.

— Вот, — продолжал отец несколько неровным голосом, — в виду твоей выгоды, я и сделал предложение…

— Как, вы уж пригласили ее ко мне в гувернантки, — сказала я, дрожа от внутреннего холода.

— Нет, друг мой, не в гувернантки, я предложил ей быть тебе матерью.

— Матерью! нет, не хочу, не хочу! — вскрикнула я и зарыдала.

Отец обнял меня и сам заплакал.

— Отвезите меня в Москву, к моим родным, — сказала я, заливаясь слезами.

— Как же это, Таня, — говорил отец, — ты не хочешь делить моего счастья, не хочешь мою жену назвать матерью.

— Не могу, — отвечала я, — она чужая.

Мало-помалу, то лаской, то выражая свое огорчение, отец смягчил мое отчаяние.

На душу налег мне точно камень.

На следующий день было объявлено всему дому, что отец мой женится.

Начались приготовления к свадьбе. На лицах прислуги заметно было смущение.

Уезжая венчаться, отец обнял меня со слезами, просил не огорчаться, не расстроизать его, быть с его женою ласковой.

Я видела, что ему тяжело, и обещала все.

Оставшись одна, я обежала все комнаты. Пустые, убранные по-праздничному, они стояли как бы в торжественном ожидании чего-то и раздражали душу.

Молитва успокоила меня и раскрыла сердце любви.

Когда закричали «молодые едут», парадно одетые официанты выбежали принимать их на крыльцо. Священник, заранее приглашенный, встретил молодых в дверях залы с крестом в руках.

Я осталась в гостиной, инстинктивно понимая, что присутствие мое при встрече не доставит удовольствия.

В полурастворенную дверь я слышала шаги входивших людей, голос отца, шорох женского платья, смешанный говор — и все утихло. Спустя минуту раздались слова: «Благословен бог наш».

Начался молебен. Я стала на колени, но молиться не могла. Слезы градом катились у меня по лицу.

Молебен кончился. Лизавета Михайловна одна вошла в гостиную. Взоры ее искали меня…

Когда отец подал мне бокал шампанского за здоровье молодых, я сразу выпила его до дна, отец горячо обнял меня.

Со дня женитьбы отца значенье мое в доме родительском на много градусов понизилось. Это проявлялось у всех во взглядах, в движениях, в какой-то едва заметной небрежности.

От природы не властолюбивая, склонная к жизни внутренней, я видела утрату своего значенья без сожаления, большую часть времени проводила у себя в комнате. Отсутствие мое из домашнего круга едва замечалось.

Вскоре после женитьбы отец стал представлять свою жену знакомым. Прежде всех они поехали к баронессе Корф. Там они нашли и ее сына, только что приехавшего из Петербурга вместе с товарищем. Лизавета Михайловна, умная, образованная, так всем понравилась, что ее просили почаще посещать Эдимоново.

Баронесса пригласила отца моего и мачеху к себе на следующее воскресенье на целый день и просила меня привезти с собою. Молодые люди обещали быть у нас в скором времени.

Воображение мое, настроенное романами, шутками, намеками старших, портретом, в подлиннике которого воображала найти Малек-Аделя, создавало целый роман и до того волновало мою душу, что, когда молодые люди подъехали к нашему крыльцу, я собралась убежать в сад.

— Барышня, — сказала вошедшая ко мне горничная, — пожалуйте в гостиную, папаша вас спрашивают.

Перекрестясь, я отворила дверь гостиной и вошла.

На меня не обратили вниманья.

Отец представил меня молодому человеку, в котором я узнала оригинал портрета.

Он поклонился мне и продолжал говорить с моей мачехой; разговор шел бегло на французском языке. Я не могла в нем принимать участия и молча села у окна.

После обеда Николай Алексеевич — так звали барона — подошел ко мне и спросил, долго ли будет продолжаться моя вакация.

— Я не на вакации, и какая же вакация в мае, — сказала я оскорбленным тоном. — Я совсем вышла из пансиона.

— Извините, — отвечал он, улыбаясь, — я думал, вы еще учитесь.

И увидавши на фортепьянах воланы, спросил, чьи они и умею ли в них я играть.

— Это мои воланы, — сказала я, — я в них играю хорошо.

Он предложил мне поиграть с ним.