Из дальних лет. Воспоминания. Том первый

Мы были в той поре счастливой,

Где юность началась едва,

И жизнь нова, и сердце живо,

И вера в будущность жива^{1}.

Юность! юность! Ты, как восходящее солнце, весь мир обливаешь розовым светом. Сквозь твой утренний туман фантазии отрок, вступая в твою область, видит жизнь полною красоты, блеска, торжества. Сердце бьется сильно, кровь волнуется, избыток сил переполняет грудь.

И пусть юноши будут юношами, пусть отдаются верованиям, пусть рвутся к мировым подвигам, к великому, пусть отдаются дружбе, любви, льют слезы грусти и восторга. Душа, раз отдавшись широкому разливу, не забудет его никогда. Не переживайте вашей юности; счастлив тот, кто сохранит юность души в старости, кто не даст душе окаменеть, ожесточиться.

Да будет благословенна юность!^{2}

Саша, ранний цветок, преждевременно вступал в эту благодатную пору жизни. Отрочество кончается, а юность наступает обыкновенно в шестнадцать лет. Для Саши отрочество кончалось в четырнадцать. Он находился в том переходном состоянии, когда детская, наивная прелесть пропадает, юношеская красота еще не является, в чертах дисгармония, нет грации, в движениях угловатость, глаза томны, а подчас заискрятся, щеки бледны, а подчас вспыхнут. То же совершается и в душе:, волненье, томность, зародыши страстей, чувство чего-то неопределенного. Затем — юность, восторженный лиризм, раскрытые объятия всему божьему миру.

В этот-то период возраста Саши одиночество, потребность раздела чувств, мыслей, взаимная симпатия все больше и больше влекли нас друг к другу, но долго сосредоточиваться на одних чувствах мы не могли. Образ жизни, разнообразие событий, множество возникавших интересов притупляли жгучесть и стирали сентиментальность, особенно в Саше, который, по живости своего характера, не мог долго оставаться под натянутым состоянием ложной чувствительности. Кроме сочувствия событиям общественной жизни, мы принялись усердно вместе читать. Читали мы повести, романы, стихотворения, историю, облили слезами Вертера, одолели молодого Анахарсиса^{3} и стали внимательно заниматься с Иваном Евдокимовичем и Маршалем. Mapшаль, сверх уроков французского языка и прогулок, играл с нами в воланы и шахматы. Иван Евдокимович после словесности принялся за эстетику, в которой, говорили, и сам был недалек; сверх того, он задавал нам писать сочинения. Мы взапуски писали литературные обзоры и делали переводы. Были статьи и исторические. Помню статью Саши о Марфе Посаднице, которую он сравнивал с Зиновией Пальмирской; под стать Марфе Посаднице я писала о Вадиме Новогородском и о свинцовых водах Волхова. Выражались мы большей частью в тоне возвышенном. У меня преобладали картины, у Саши мысль. В его полудетских статьях уже сквозил священный огонь таланта и широта взгляда. Иван Евдокимович, поправляя статьи Саши, приходил от них в восторг, тем более что в них частию повторялась его же мысль^{4}. Я также приходила в восторг, читая статьи Саши, должно быть, больше по дружбе к нему, предвещала ему великую литературную известность и поощряла к деятельности. Уроки свои молодой медик преподавал нам всегда в маленьком кабинете, чтобы не быть на глазах Ивана Алексеевича, который не мог равнодушно видеть его длинных волос и слышать, как он выговаривает иностранные слова, и сейчас же начинал его передразнивать с разными ужимками. Ивана Евдокимовича это смущало, Сашу бесило. Вскоре характер чтения Саши изменился. Политика и история революции выступили на первый план, затем французские писатели XVIII столетия с их доказательствами о правах человека, с теориями и утопиями. Шиллер и дух времени спасали его от материалистических воззрений этой школы. От односторонности политического направления спасли естественные науки.

На обращение Саши к естественным наукам навела его встреча с племянником его отца, Алексеем Александровичем Яковлевым^{5}.

Алексей Александрович, спустя немного времени по смерти своего отца, переехал из Петербурга в Москву вместе с своей старушкой матерью Олимпиадой Максимовной, доброй, кроткой и глухой. Он нежно любил свою мать, и это было единственным теплым чувством в его сердце, охлажденном страданиями, которые он вместе с нею вынес от своего отца. Горе тесно соединило их. Он окружал ее старость вниманием и спокойствием. Мы слышали об Алексее Александровиче как о человеке ученом и очень странном, который ни с кем не знается, занимается только химией, много читает, отдаляется от женщин, и нетерпеливо желали его видеть.