Из дальних лет. Воспоминания. Том первый

Одним утром сидели мы в комнате Ивана Алексеевича, как вошел слуга и доложил: «Алексей Александрович Яковлев изволили пожаловать». «Проси», — сказал Иван Алексеевич. В комнату вошел человек небольшого роста, с редкими волосами и длинным носом, в золотых очках, одетый очень просто. Луиза Ивановна знала химика и его мать с приезда своего в Россию и очень любила их. Она несколько лет не видалась с ними и встретила Алексея Александровича дружески. Иван Алексеевич принял нового племянника холодно и колко. Племянник не остался в долгу и ответил тем же. Он пробыл у Ивана Алексеевича недолго; поговоривши о посторонних предметах, они расстались с чувством взаимной ненависти, и после этого посещения видались очень редко. Прочие родственники, которых Алексей Александрович счел долгом посетить, приняли его также неприязненно.

Прощаясь, химик пригласил к себе Луизу Ивановну и нас. Мы не замедлили воспользоваться его радушием и стали бывать у них довольно часто. В передней нас всегда встречало несколько человек прислуги, у которых не было другого занятия, кроме курения табаку и игры на торбане^{6}. Один из них считал долгом провожать нас через несколько огромных зал, никогда не топленных, никогда не освещенных и оставленных в том виде, в каком они были при отъезде покойного старого барина в Петербург. В этих покинутых залах встречались ящики с уложенным в них хрусталем и фарфором, стоявшие без порядка на полу; на мраморных столах, с бронзовыми решеточками, на курьезных этажерках виднелись разные редкости, купленные на аукционах. К стенам прислонены были золоченые рамы, обращенные одни лицевой стороной к стене, другие в комнату. На потолках висели люстры, осыпанные хрустальными подвесками. На разноцветных мраморных подзеркальниках виднелись потускневшие бронзовые канделябры и разные бронзовые вещи; все было покрыто густой серой пылью, все как-то волшебно отражалось в вычурных, огромных зеркалах с позолоченными рамами. Пробираясь между ящиков и мебели, шагая через множество препятствий в виде веревок, клочков соломы и резаной бумаги, оставляя следы на пыли, покрывавшей пол, наконец разными переходами достигали мы жилых комнат. Саша останавливался у двери, завешенной ковром, осторожно приподнимал его и входил в кабинет химика, рядом с которым находилась и его лаборатория. Мы проходили далее и достигали комнат Олимпиады Максимовны.

Алексей Александрович почти безвыходно сидел в своем кабинете, закутанный в халат на беличьем меху, среди книг, реторт, химических снарядов; он работал, читал, спал на том же диване, на котором проводил и день. Диван этот покрыт был тигровой кожей, на ночь кожу заменяла подушка и одеяло.

К завтраку химик и Саша приходили на половину Олимпиады Максимовны, за завтраком, всегда изобильным и очень хорошим, с дорогими винами, беседа одушевлялась, интересные разговоры переходили от политики к наукам, от наук к делам семейным. Алексей Александрович говорил умно, остро, занимательно, весело вспоминал с Луизой Ивановной прошедшее и забавно шутил над приемом, сделанным ему дядюшками и прочими родственниками. Чтобы приятнее занять меня и Сашу — приносил нам рассматривать книги с дорогими гравюрами, редкие гербарии и великолепную коллекцию карикатур Гогарта. Из них я помню «Сны», они почему-то мне особенно нравились: над спящими, в обстановке, соответственной их общественному положению и полу, в легких, полувоздушных очерках носятся сцены, выражающие душевное состояние спящего^{7}.

Заметивши в Саше способности и наклонность к серьезным занятиям, химик советовал ему бросить бесполезную литературу и опасную политику и приняться за естественные науки. Он предложил в помощь к его занятиям свои указания, книги, химические снаряды и редкие коллекции. Естественные науки, говорил он, воспитывают фактами, сближают с жизнью и смиряют перед ней.

Алексей Александрович жил в Москве недолго, он продал свой московский дом и переселился в Петербург, где у него был также свой собственный дом на Английской набережной, — там он и прожил до конца своей жизни.

В исходе пятидесятых годов была я в Петербурге и посетила Алексея Александровича. Войдя в комнаты, в которых не слышно было ни звука, ни движения, я увидала те же предметы и на всем тот же отпечаток, который десятки лет тому назад видела в его пустынном московском доме. Среди залы стоял длинный стол, загроможденный машинами, стеклянными ретортами; стены были обставлены шкафами, битком набитыми книгами; в гостиной встретили меня знакомые мне фигурные зеркала и рогатые канделябры. На внутренней стене висел поясной портрет Олимпиады Максимовны, сделанный знаменитым художником масляными красками. Она представлена на нем с двухлетним Алексеем Александровичем на руках, одетым в белой рубашечке, с розаном в руке.