Из дальних лет. Воспоминания. Том второй

В ответ на это письмо я послала полную доверенность на имя Григория Ивановича Ключарева на продажу моей части в Васильевском. Иван Алексеевич дал мне за все три тысячи рублей, втрое меньше стоимости, которые и были высланы мне немедленно. Васильевское купил Николай Павлович Голохвастов за четыреста тысяч ассигнациями, уплатил двести девяносто тысяч, а остальных сто десять тысяч не мог. Из-за этого у него вышла с дядею неприятность, и они перестали видаться.

Так как Вадим, сверх своих научных занятий, наблюдал и за хозяйством, это задержало нас в деревне чуть не до зимы. Изучая язык и жизнь народа, Вадим постоянно сближался с ним по деревням; записывал поверья, сказки, песни; срисовывал виды, земледельческие орудия, домашнюю утварь, одежду; бывал на их празднествах и сельских ярмарках, так любимых малороссами. На эти ярмарки съезжаются не только что крестьяне, но поднимаются дворовые люди и хуторяне помещики.

В осенние вечера бывали мы на свадьбах и на вечерницах. На вечерницах сберутся в одну хату девчата с гребнями, веретенами, съестными запасами, из которых хозяйка дома стряпает им ужин, — зальются песни, нагрянут парубки с музыкой, пойдет говор, смех, танцы, вихрем несется метелица, тесно в хате — во дворе; дробно выбивают ногами дивчата козачка; бойко стучат каблуками парубки гопак и, приседая, выкидывают ногами на вихрь разные штуки, а в печи пылает солома, кипят борщ и галушки и пахнет в хате горячими паляницами.

— Нет, — говорили мне бабуси[89], слыша, что мы бывали на вечерницах, — нет, теперь не то, что в наше время, что это за вечерницы, теперь и парубки не те; бывало, идут парубки на вечерницу, аж хата трусится; дверь в хату не отворят, а напрут плечом, так вон и высадят. Теперь — лядащи.

Когда осыпались с деревьев листы, приехал в Спасское брат, Егор Васильевич. Он прожил с нами всю осень; ходил с Вадимом на охоту и посещал Хорвата. Однажды поздним вечером возвращаясь от Хорвата, они едва не погибли в метели. Ожидая их, я не отходила от окна. Ночь была месячная. Смотря в окно, я заметила, что легкий ветерок как бы подметает с земли снеговую пыль; пыль эта, под лучами месяца, сверкая мельчайшими искрами, поднималась вверх и точно воздушной дымкой завешивала все пространство. Мало-помалу ветерок превратился в ветер, зашумел, засвистал, взметая массы крутящегося снега, проникал им алмазную завесу и скрыл месяц и все предметы до того, что кроме блестящего, густого белого пара ничего не было видно.

С любопытством всматриваясь в совершавшееся передо мною, я не предполагала в этом ничего опасного, как ко мне вошел приказчик Петро и встревоженным голосом сказал: «Завирюха началась, по-нашему вьюга, у околицы не попадешь на дорогу, не прикажете ли послать панам навстречу людей с огнем». Я перепугалась, хотя не понимала еще всей опасности метели, и заторопила сборами. В десять минут все было готово. Человек пятнадцать с зажженными фонарями и лучинами, верхом на лошадях, отправились по дороге к Салтову, дорогу замело, они ехали наудачу, не отдаляясь друг от друга, выкликая по имени господ и кучера, поехавшего с ними. Их отыскали часа через два, сбившихся с пути верстах в двух от Спасского, и все вместе добрались до дома.

Ожидая их, я тревожно переходила от окна к дверям, в сени, на крыльцо, но, кроме непроницаемой снеговой завесы ничего не видя, с замираньем сердца уходила в комнаты и опять ждала, опять прислушивалась к ветру, к малейшему шороху. Услышавши звон колокольчика, сливавшийся с свистом ветра, я выбежала на крыльцо в ту минуту, как к нему подкатили сани, окруженные верховыми с огнем, и из них выбрались Жорж и Вадим, осыпанные снегом и морозной пылью.

Глава 37. Одесса 1837–1838

Там долго ясны небеса,

Там хлопотливо торг обильный

Свои подъемлет паруса;

Там все Европой дышит, веет;

Все блещет югом и пестреет^{1}.