Из дальних лет. Воспоминания. Том второй

Народная песня — это исходная точка музыкального свойства духа человеческого, это юность народов. С ростом народа растет и музыка, долго не утрачивая своей своеобразности. Поднявшись до полного развития, она сливается в один божественный гимн всех народов. Эти песни уносят в небо.

В половине лета Вадим уехал в Киев, желая видеть Малороссию в самом сердце ее. Из его путевых записок видно, какое чувство возбуждала в нем эта страна.

В очерках России явились его описания Киево-Печерской обители, Златые врата и другие, с снятыми с них видами^{5}. В отсутствие Вадима меня посетил старый Нестеров из Сороковки с двумя дочерями и хвалился талантами старшей дочери — Гапочки: она смело правила лошадьми, ловко гребла в лодке веслами, играла на гитаре и пела. После обеда Гапочка предложила пропеть и сыграть на гитаре. Гитара нашлась у нашего писаря Григорья Туза; он дорожил гитарой и дал неохотно.

Григорий Туз был романтик, лет двадцати шести, среднего роста, с редкими, длинными светло-русыми волосами, весь в веснушках, и до того худой, что нанковый сюртук, когда-то горохового цвета, болтался на нем, как на вешалке. Романтичность Туза выражалась туманным, задумчивым взором и страстью к пению и музыке. Он каждый вечер садился на крылечке конторы с гитарой в руках, брал томные аккорды и когда впадал в грустное настроение, то певал:

Веют ветры, веют буйны, аж деревья гнутся,Ой, як болит мое сердце, а слезы не льются…

Или:

Стоит явор над водою, в воду похилився,На казака невзгодонька, казак зажурився.

Если слышалось:

Солнце низенько, вечер близенько,Выйди до мене, мое серденько, —

значило: Туз настроен чувствительно.

В индиферентном состоянии духа он небрежно садился на крыльце, бойко бренчал на гитаре и развязно пел:

Удовицю я любив,Подарунки ей носив,Носив сало, носив свічки,Носив мило, носив стрічки,Носив просо, носив мак,Ось було як.Носив жито и пшеницю,Кукурузу, чачавицю,I качата, i курчата,Індючата, поросята,Носив таки грошенятаЗа чортові бровенята,Ось було як.А раз таке теля припер,Пока доніс, трошки не вмер,А вона ж мине зрадилаТай панича полюбила.Ну, не хай бы било за що,А то там таке ледаще,Що — тілько тьфу!О! теперь я ходитимуНа все село гукатиму:Виддай сало,виддай свічки,Виддай мило,виддай стрічки,Виддай просо, виддай мак,Ось тобі як.Віддай жито и пшеницю,Кукурузу, чачавицю,I качата, i курчата,Індючата, i поросята,I все те що ти поілаВіддай мине усе ціло,Ось тобі що!

Вадим возвратился в августе — в пору воробьиных ночей.

Это грозы страшные. Синеватые молнии раскроют полнеба да так и стоят несколько минут, с громом и проливным дождем, а иногда и без грома — тогда еще страшнее.

В августе Луиза Ивановна писала мне:

«Друг мой Танхен! вероятно, ты пожелаешь добра нам больше, чем другим наследникам. Здоровье Ивана Алексеевича заметно слабеет, поэтому он желает скорее продать Васильевское, чтобы вполне обеспечить нас, покупщики есть, только без принадлежащей тебе части никто не соглашается купить. Ты знаешь упорство дер-Гера — уступи ему твою часть за то, что он предложит. Конечно, настоящей цены он не даст. Мы даем тебе слово, как получим наследство, доплатить тебе все, что по-настоящему следует за твою часть^{6}[88]^{7}. Луиза Гааг».