Из детства на войну с японцами. Жизнь и приключения татарского юноши

Но нужно было идти дальше. Во-первых, мы должны дойти до своей цели. Во-вторых, самое теперь существенное, быстро удалиться от пожарников, пока они не передумали.

Благополучно дошли до рынка, но нельзя же вести торговые операции с мокрыми штанишками! Пришлось свернуть к колонке и пить воду до тех пор, пока не удалось намочить свою одежду до такой конфигурации мокрых мест, которая уже никого не могла навести на нехорошие мысли о нашей храбрости. Мало ли обливается летом ребятня. Это уже не идет ни в какое сравнение с прежним положением.

Как нам удалась торговля в этот злополучный день, не помню. Но когда дома мы все рассказали дедушке, он нас снял с торговых операций, чреватых такими опасностями.

Я, только повзрослев, мог себе представить, как ему было, нас жалко и как он был беспомощен! Жить-то все равно надо было всей семье, невзирая на шутки гогочущих и сравнительно сытых пожарников.

Это было в 1932 году.

Глава 3

Разные картинки из детства

Мир детства до невероятности широк и удивителен! Каждый день, каждая неделя ребенка так обширны, что в них сочетается безграничное множество различных эмоций, ощущений, переживаний и т. д. В отличие от восприятий взрослых людей, у которых наиболее важное событие или обстановка подавляет остальные, ребенок с одинаковой силой и яркостью воспринимает и переживает совершенно противоположные события. Когда человек уже способен к подобным философствованиям, мир для него теряет много красочных и ярких впечатлений. В детстве жизнь удивительно интересна, невзирая на любые невзгоды.

Вот несколько картинок из периода от 6 до 9 лет.

Семья приехала в рабочий поселок с красивым названием Зеленый Дол. Работа для отца есть, но жилья нет. Временно живем на сцене. На самой натуральной сцене. Длинный барак из сосновых бревен. На одном конце сделано возвышение — сцена. На остальной части, предназначенной для зрительного зала, вместо стульев расставлены топчаны, сколоченные из досок. Там живут плотники, строящие подобные бараки. Единственная перегородка в бараке — занавеска из всего, что нашла мама, висящая там, где должен быть настоящий занавес. Наша семья ходит через общежитие плотников. Дверь в бараке только одна. Между рядами топчанов, по центру барака стоит длиннющий стол.

Все, что происходит в «зале», нам и интересно и немного страшно. Громогласные разговоры, шутливые потасовки, которые мы часто принимали за драки, вся эта грубая мужская ватага человек в 40–50 для нас представлялась жуткой неведомой страной.

Они откуда-то приносили еду в больших баках. Каждый бак разливали в два оцинкованных таза. Почему таз, непонятно. Очевидно, не было другой посуды. Один из активистов отворачивался. За ним строго следили, чтобы не подглядывал. Между двумя тазами клали половник и спрашивали отвернувшегося:

— Чумече ме — сабы мы? (примерно означало: сам половник или ручку?)

Так определялся вопрос, какой бригаде, какой таз достанется. Бригад было, наверное, четыре, но точно не помню. Все это происходило под наблюдением всех голодных плотников, стоящих с мисками в руках вокруг стола. Миски были разные: деревянные, глиняные и редко — эмалированные.

Затем бригада располагала свои миски вокруг своего таза. Начиналось торжество разлива (если каша — раскладки) под особо внимательным и ревнивым надзором хозяев мисок. Затем наступала тишина. Но во время разлива возникали недовольные голоса и соответствующие конфликты. После дележа — тишина несколько секунд. Она прерывалась громким оркестром ложек, стучащих об миски из разных материалов. Каждая миска издает свой особый звук. Нам такая пища доставалась реже.

Отец работал один, а иждивенцев у него было пятеро. Процедуру трапезы плотников мы наблюдали только из щелей занавесок. Это было соблазнительно и стыдно.

Старшим братьям иногда удавалось поймать рыбу в озерах. Осенью они принесли с озера дикую утку. У нее было кем-то покалечено крыло, а озера начали замерзать. Ее прямо руками поймали. Поместили ее под сценой. Находили ей какую-то пищу. Утка стала любимицей семьи. Когда ее выпускали из-под сцены, она ходила за нами, как собачка, служила нам забавой. Жила долго, крыло зажило. Куда ее потом дели, не помню, но хорошо помню, что зарезать ее ни у отца, ни у старших братьев рука не поднималась. Возможно, весной ее выпустили. Во всяком случае, у старших братьев были такие намерения, когда они ее принесли. Значит, и голодные могут любить живых братьев меньших.

После ужина плотников за длинным столом организовывались несколько компаний картежников. У каждой компании своя керосиновая лампа. Некоторые компании распались, и картежники улеглись на свои топчаны. Осталась одна или две группы. Чем дальше, тем жарче споры. Игра идет на деньги.

Вдруг, как по команде, как мыши от кота, все игроки юркнули под свои одеяла. Я не понял причину. На столе остались карты и деньги. В дверях появился милиционер в сопровождении двух добромильцев (так тогда называли добровольных помощников милиции). Милиционер подошел к столу и громко спросил:

— Чьи деньги?

Все молчат. Все «спят». Милиционер опять: