Из пламени и дыма. Военные истории

Очень красивая была девушка: русоволосая, сероглазая, ресницы длиннющие, фигурка спортивная, все при ней. Парни, если не считать одежды и причесок, самые обыкновенные, не красавцы и не уроды, один брюнет, второй посветлее, руки у обоих словно бы лежат на подлокотниках невидимых кресел, позы спокойные, расслабленные. Оружия ни у кого из троицы незаметно, накладные карманы не отвисают, и под рубашками не видно – уже легче – никаких вещей при них, даже часов нет.

Все это я рассмотрел в секунды, в память впечаталось надежно. Одна из необходимых разведчику привычек: в секунды схватить взглядом окружающее, впечатать в память – ну, а уж при подобных обстоятельствах тем более.

Не было никаких особенных мыслей и эмоций, одно безмерное удивление: они мне не снятся, они живые, наяву, но откуда свалились на мою голову такие вот, ярко выраженного мирного вида, совершенно гражданского облика, в невидимых креслах? Ага, пистолет в кобуре, на прежнем месте, нетрудно будет его быстренько выхватить и загнать патрон в ствол – ну, может, у них и есть свои, засунутые на спине за пояс, – я все равно успею первым, если что…

Она вдруг опустила флейту, всмотрелась и сказала на чистейшем русском языке, вполне дружелюбно, даже весело:

– А у тебя ресницы шевелятся, так что не прикидывайся…

Я решился и открыл глаза, она как ни в чем не бывало улыбнулась:

– Привет!

Произнесла это опять-таки непринужденно, весело. Оригинально, – пронеслось у меня в голове. Объявиться ниоткуда самым диковинным образом, и самым приятельским тоном: «Привет!»

– Привет, коли не шутишь, – сказал я, убедившись, что голос мой нисколечко не дрожит. Ну, видывали кое-что и поопаснее. Если вспомнить одно из стихотворений Константина Симонова – ничто нас в жизни не может вышибить из седла…

Вот только что прикажете с ними делать? Даже учитывая всю необычность их появления, ситуация ясная: неустановленные гражданские лица в расположении. Отличное знание русского ни о чем еще не говорит: случилось нам однажды взять интересного абверовца, так вот, язык он знал преотлично, даже «ма-асковский» выговор был поставлен. Чистокровный тевтон, но переодень его в цивильное или нашу форму – сразу и не заподозришь. Держа их под прицелом, вызвать караульных?

Ну, такие уж мысли суровенькие в первую очередь пришли в голову – война, Германия, и я сейчас не интеллигентный ленинградский мальчик, а капитан из дивизионной разведки, повоевавший на своем участке фронта, с наградами и легким ранением, какие другие мысли еще в голову придут? Повышенная бдительность – не блажь и не предмет для насмешек, на войне она сплошь и рядом необходимая реальность…

Я решил – успеется. Сделал еще кое-какие наблюдения. Обнаружил источник света – у нее над головой, примерно в метре, висит шарик размером чуть поменьше бильярдного шара – светится не ослепляюще, но ярко, всю комнату залил нерезким светом, чуточку непохожим на электрический, словно и в самом деле – кусочек солнечного дня. И выражение лиц у них разное – девушка прямо-таки лучится любопытством и весельем, а парни выглядят слегка скучающими, довольно равнодушными и ко мне, и к окружающему, будто отбывают некую повинность, не особенно и радующую, ничуть не увлекающую…

– Вы кто? – спросил я, решив попробовать внести некоторую ясность.

– Странники, – безмятежно улыбнулась она. – Путешествуем вот…

Вот так. Война на полмира, а они, изволите видеть, путешествуют, Паганели, Синдбады-мореходы, ага… У этих двух – самый что ни на есть призывной возраст, не похоже, чтобы были хворыми, на вид – годны без ограничений. Странники, мать их в карусель…

Я краешком глаза глянул на кобуру – и она, судя по чуточку изменившемуся лицу, этот взгляд перехватила. Без всякой тревоги или настороженности спросила:

– У тебя там оружие? Вы что, воюете?

– Который год, – ответил я не без сарказма.

Она вздохнула:

– Ну вот, одно и то же… куда ни придешь, вечно вы воюете…

Прозвучало это даже не капризно – скорее уж с ненаигранной грустью, нешуточной тоской, но меня и этот тон взбесил. И то, что ее сей очевидный факт, сразу видно, удручает. Печальница, чтоб ее… Грустно ей…

Но я сдержался, только в уме запустил смачную тираду, от которой мои родители, прозвучи она при них вслух, в нешуточный ужас пришли бы. Война огрубляет даже культурных ленинградских мальчиков из семей потомственных интеллигентов…

И молчал, потому что никакие слова не приходили на ум. Прикажете читать ей лекцию о том, за что мы воюем и с кем? Рассказывать о немецких зверствах? О том, что мои родители и изрядная часть родственников умерли от голода в блокаду, и я даже не знаю, где они похоронены, – где-то в братских могилах на том месте, где теперь Пискаревское…

Не поймет. И ее скучающие спутники не поймут. Сразу чувствуется, что они откуда-то издалека, словно бы и не из нашего мира вовсе, не из нашего времени – сытенькие, благополучные девочки-мальчики из каких-то других, не в пример более мирных и благополучных мест… до них не дошло бы, как ни старайся.