Избранные статьи; Черная Тетрадь; Материалы к биографии; История Кукунора Сумпы Кенпо

Пошла искать калитку. На столбик калитки и ограды была наброшена петля из колючей проволоки (чтобы калитка не отходила). Проволока была так художественно скручена, что походила на петлю из какого‑то растения с колючками (приходит на ум мысль о терне). Я сняла петлю и внимательно рассмотрела ее. Волнение улеглось. Калитка закрыта на вертушку, а снизу подперта и привалена по всей ширине ее крупной галькой или маленькими валунчиками. Перед оградой есть большой камень, заросший мхом и брусничником. Открыла калитку. Начала разгребать снег. Из‑под снега стали подниматься стебли шиповника и нижние ветви елок. Между елок в области "живота" могилы тоже небольшой камень и тоже весь поросший мхом и брусничником. Хотела разгрести листья со снегом, может быть, думаю, табличку найду. Ничего ("Нет, — думаю, — это по теплу делать надо").

Ограда, штакетник выкрашен голубой, уже выцветшей краской. Надгробный столб побольше ~ 1,2 метра и пошире других. Краска красная, буроватая, сильно облупившаяся. На "спинке" его мантра (то есть столбик стоял в ногах и текст перед, образно говоря, глазами покойника).

Ворона каркает оглушительно и непрерывно. Метрах в десяти — пятнадцати ходит Сережа Чепик, пинает могилы (или могилу?), пинает и кричит: "Иди на …! Иди на …!" Такое впечатление, что он разгоняет мертвецов. Я позвала Сережу, спросила, нет ли у него закурить. Дал беломорину фабрики Урицкого. Сказал, что пойдет выпить, позвал меня с собой. Но я пойти не захотела, и он не очень охотно отправился восвояси. Посидела, покурила на стволе березовом. Послушала утихающее мало — помалу воронье карканье. Вспоминала и просила. Закрыла калитку. Засунула бычок около вертушки. Вернула проволоку на место. Привалила камни. Устала.

Хотела обойти могилу, да ноги, мокрые до колен, не шли. Облетела душой трижды посолонь и пошла. Вернулась. Решила пересчитать шаги. До начала кладбища 150 шагов. Если стоять лицом ко входу, справа столб железобетонный (ЛЭП). Если встать перед столбом и мысленно провести линию, то могила будет приблизительно на линии на расстоянии моих 150 сорокасантиметровых шагов. На столбе надпись красной помадой — 150 шагов. Ручкой: Ира Васильева, 16.04.97.

Поезд ждала в сторожке. На стене картина: Ассоль встречает корабль с алыми парусами. Корабль окружен сиянием, как на буддийской иконе. Один из сторожей был начальником отряда, где сидел Бидия Дандарович…

В конечном итоге к ноябрю было готово прошение родственников известного бурятского ученого Бидии Дандаровича Дандарона, уроженца Кижинги о переносе и перезахоронении его праха на родине. Прошение это я читала. Но из Кижинги для проведения этой операции никто из родственников не выехал. В тот день я сидела в кабинете Министерства внешнеэкономических связей по Бурятии и оформляла контракт для отъезда в Китай. Позвонили (!), я взяла трубку: Юрий Константинович [Лавров] и команда в Улан — Удэ проездом в Выдрино. Находятся у Нади Мункиной. Схватила законченные документы и, благо, десять минут ходу, — к Наде. У подъезда — синяя иномарка. Вижу Сережу [Проказова] и еще кого‑то невысокого с большим носом и глазами (адвокат кижингинский). Поднялись наверх. Юра пьет пиво, Надя — в домашнем халатике, такая же, как в нашей юности, ходит взволнованная по дому. Утрясается, кто поедет из родственников. Между Юрой и Надей — диалог. В конце концов мы от Нади уходим. Вроде как они поехать не могут. Я считаю, что родне нужно ехать. Ладно. Садимся в машину и среди мелкого снега едем по городу. В машине то шумно, то тихо. Юра ничего не ест. Только величественным жестом своей маленькой руки требует то пива, то беломорину, изредка грозно поглядывая воспаленным и очень сосредоточенным взглядом. Олег, Сережа и этот парень — адвокат (забыла имя) стараются быстро доделать дела, связанные в том числе с покупкой запчастей к автомашине и какого‑то телевизора (у них в Кижинге мастерская по ремонту теле- и видеоаппаратуры: иначе бы на что ехать за прахом и вообще). В конце концов, дела доделываются и уже в сумерках мы с Юрой сидим в машине (пока ребята ушли за телевизором), как бездну лет назад сиживали. Я вглядываюсь в его профиль, а он изредка смотрит в мое лицо. И никаких величавых жестов, а лишь его профиль, лишь изредка поднесенная к губам банка пива, лишь изредка обращенный ко мне (или сквозь меня) взгляд, куда‑то туда, где, может быть, есть и Выдрино. И снег, секущий тонкими линиями свет фонарей. И важность предстоящего события. И все, что ни выразить, ни остановить, ни потерять, ни забыть.