Избранные труды по языкознанию

„Мертвый продукт" (todtesErzeugtes) и „продукт деятельности" (Ergon) — понятия одного порядка, выражающие статическую точку зрения на язык как на объект расчленяющего аналитического мышления, что Гумбольдт в более ранних работах называет „мертвой анатомической операцией". Он противопоставляет ей „физиологический подход", который в словоупотреблении Гумбольдта означает способ рассмотрения языка в его целостности и в живых связях. Вместо аналитического и статического метода выдвигается динамическая концепция, рассматривающая язык как порождение (Erzeugung), как деятельность (Tatigkeit), как энергейю (Energeia). Среди них самое большое применение в послегумбольдтовской литературе выпало на долю понятия „деятельность". Это объясняется, по всей вероятности, его наибольшей доступностью; однако расплывчатость этого термина стала помехой на пути постижения заложенного в „энергейи" смысла, имеющего столь высокое назначение в новой науке о языке. Психолингвистическая интерпретация „деятельности" как речевого процесса обычно переносится на „энергейю", вместо того чтобы сама деятельность толковалась исходя из энергейи, понимаемой не как речевая деятельность инди- зида, а как действие более глобального масштаба. Энергейтический подход открывает новую форму среди других форм „деятельности" [22].

Среди лингвистических подходов энергейтический, по-видимому, наиболее адекватен тому философскому пониманию человека, который деятельность человека рассматривает как определенную целостность. Энергейтическую теорию языка следует понимать как своего рода лингвистическое введение в общую теорию человека [23], которая должна ответить не только на вопрос „Что такое язык?", но и на вопрос „Чего достигает человек посредством языка?". Такой подход к роли языка отличается от позиции семио- тика-лингвиста, усматривающего в языке фиксированную форму (эргон) лишь как частный случай статических знаковых систем.

В философских теориях мышления, хотя и подразумевается человек как необходимый субъект мыслительных актов, тем не менее не все из этих теорий до конца антропологичны, поскольку упускают из виду важнейший, одному лишь человеку свойственный фактор образования мыслительных актов — язык. В лингвистике же, при рассмотрении языка, хотя номинально и допускается, что это язык человеческий, однако степень дегуманизации (особенно в формально-структурных теориях) куда выше, чем в вышеназванных теориях мышления. Таким образом, нарушается необходимое трехчленное соотношение «язык — человек — мышление». В последнее время в лингвистике (генеративной) появились попытки показать значение языка (как уникального человеческого дара) для теории мышления, однако язык и мышление рассмотрены лишь как абстрактные формальные структуры, как функции логического субъекта. Это не что иное, как особый вид сциентистского антропологизма.

Философия человека, рассматривающая его познающим, творческим субъектом, в частной теории об энергейтичности языка должна усмотреть лучшую демонстрацию своих принципов [24]

Рассмотрение проблемы истины в рамках «философски обоснованного сравнения языков» [25] открывает путь к подлинному сближению теории сравнительного языкознания с философской теорией познания. В научной литературе не раз ставился вопрос об отношении Гумбольдта к гносеологии Им. Канта. И это не случайно: его философия была в то время источником вдохновения для многих мыслителей, и в том числе для Гумбольдта. О связи В. фон Гумбольдта с Им. Кантом писали языковед В. Штрейтберг (а до него — известный биограф Гумбольдта Р. Гайм), первый его интерпретатор X. Штейнталь и языковед А. Потт, а в настоящее время — Г. Гиппер.

Что В. фон Гумбольдт был осведомлен в вопросах философии Канта, отмечали многие. Так, например, философу Э. Кассиреру принадлежат слова: «В исследовании Гумбольдта находим общую характеристику философии Канта, которая, несмотря на обилие работ, написанных о Канте, в определенном смысле и по сей день считается образцовой» [26].

Но одно дело быть знатоком Канта и совершенно другое — слепо следовать ему. Поэтому особого подхода требует выявление «кантианского элемента» в теории языка В. фон Гумбольдта [27]; даже внешняя аналогия, существующая между ними, указывает скорее на согласие Гумбольдта с духом Канта, нежели на его «зависимость от буквы Кантова учения» ****. Это, в первую очередь, перенесение центра тяжести от внешних явлений к глубинам человеческого существа. Во-вторых, это преодоление „наивного реализма", которое Кант осуществил в теории познания, а Гумбольдт — в теории языка: исходным для обоих был не предмет в его эмпирической данности, а выявление тех конститутивных условий, и путей, через которые происходит превращение предметов и явлений в объекты сознания.