Избранные труды. Том IV

Большевики отвергали концепцию разделения властей. По их мнению, государство – это машина в руках господствующего класса, который не делит своего господства с кем-либо еще и, следовательно, на деле не допускает разделения властей, что бы там ни говорилось в действующих законах. Соответственно, высшие советские органы, созданные Лениным, – съезд Советов страны (периодически действующий орган), его Исполнительный Комитет и сформированное последним правительство (постоянно действующие органы) – могли осуществлять и законодательную, и исполнительную власть. И только судебная власть, представленная многочисленными органами специальной (судебной) системы, в некоторой мере была обособленной. Но поскольку репрессии могли применяться также и внесудебными органами, а в наиболее важных случаях (как, например, слушание дела партии эсеров в начале 1920-х или дела высшего военного руководства в середине 1930-х) Советы создавали так называемое Особое присутствие – несудебный орган, то разделение не было последовательно проведено даже в отношении судебной власти.

Существующее положение в какой-то мере изменилось после принятия Конституции 1936 г. Последняя видоизменила систему высших советских органов, заменив съезд Советов Верховным Советом в качестве законодательного органа, Центральный Исполнительный Комитет Советов – Президиумом Верховного Совета (законодательный и исполнительный орган) и сохранив Совет Народных Комиссаров как исполнительный орган (позднее Совет Министров). Эта новая структура органов власти с особо очерченной компетенцией каждого из них официально была представлена как основанная не на разделении властей, а на разделении функций. Впоследствии, однако, действующая практика опровергла даже концепцию разделения функций. Верховный Совет работал по два дня два раза в год. Поэтому он не мог всерьез заниматься законодательной деятельностью и в основном утверждал указы Президиума Верховного Совета, придавая им таким образом силу закона. В то же время правительство, формально являясь только исполнительным органом, в случае необходимости издавало постановления, которые либо изменяли законы, либо противоречили им. В практике правительства такое происходило довольно часто. Но Сталин установил для правительственных постановлений особое правило: не все из них подлежали опубликованию, а точнее говоря, публиковались лишь некоторые правительственные постановления – часто более пропагандистские, чем имеющие реальное юридическое значение. Вследствие этого только хорошо осведомленные юристы зналионарушениях закона практикой издания правительственных постановлений. Для остального же населения и для иностранцев это была тайна, покрытая мраком. Сочетание демократии как маскировки и антидемократии как замаскированной сущности характеризовало не только организацию центральной власти, но и взаимоотношение между последней и управляемыми территориями – составными частями Советской империи, именовавшейся Советской федерацией.

На самом деле Советский Союз всегда был единым, сильно централизованным государством. Степень централизации постепенно усиливалась, иногда приобретая нелепые формы. Например, чтобы угостить апельсинами детей различных народов, приглашенных в Кремль на Новогоднюю елку в конце Второй мировой войны, организаторам этого мероприятия нужно было получить специальное правительственное постановление, подписанное лично Сталиным. Едва ли централизация может достичь более высокого уровня. Но формально, чтобы приспособить страну к стандартам федерации, все выглядело децентрализованным.

Членами федерации были союзные республики: Россия, Украина, Белоруссия и т. д. На момент распада Советский Союз состоял из пятнадцати союзных республик. Каждая из этих республик имела свой Верховный Совет, Президиум Верховного Совета и правительство, созданные по тому же образцу, что и органы союзного уровня. Однако подлинным автором сценариев, в соответствии с которыми избирались республиканские органы власти, были не сами республики, а всесоюзный центр. Союзные республики имели конституционное право на самоопределение, включая право выхода из СССР. Но любое лицо или группа лиц, заподозренные в деятельности, направленной на реализацию этого права, обвинялись в государственной измене, каравшейся смертной казнью. Попытки защищаться ссылкой на соответствующее конституционное право отклонялись на том основании, что это право принадлежит народу, а не отдельным лицам, как будто бы без индивидуальной инициативы народ в целом мог это право осуществить. Даже само вступление в федерацию, добровольное по определению, в действительности являлось следствием принуждения, иногда военного (как, например, в случае с Балтийскими республиками).