Избранные труды. Том IV

Среди профессуры своеобразно выделялся Леонид Поволоцкий. Не отличавшийся способностями ученого, он почти ничего не публиковал, пробавляясь мало впечатляющими статьями. Впрочем, среди них были и довольно смелые, как, например, «Об ошибках в постановлениях Верховного Суда СССР». Но капитальных трудов у него не было.

На государственных экзаменах по его предмету – гражданскому процессу студент Коля Культес должен был осветить проблему теории исков. В учебнике описывались три теории, и Коля добросовестно их изложил. Но Пополоцкий не был удовлетворен.

– А какие еще теории Вы знаете? – спросил он. Молчание.

– Ну, анаша теория? (Поволоцкийосебе всегда говорил во множественном числе).

– А где она изложена? – взбодрился Коля.

– Она не была опубликована, – тихо ответил Поволоцкий.

– А я не знаю теорий, авторы которых держат их в глубоком подполье, – Коля явно вышел из себя.

Как обсуждалась на заседании его оценка по этому предмету, не знаю. Поставили тройку. Почему? Только из-за резкой реакции экзаменовавшегося студента? Но это несправедливо. Дело, видимо, в том, что Поволоцкого другие преподаватели боялись как огня. Ему ничего не стоило по любому поводу против любого лица выступить с разгромной речью, сославшись на Сталина, цитатник которого в виде особой книжечки он всегда носил с собой.

Лишь впоследствии выяснилось, что боялся сам Поволоцкий. Как оказалось, он был товарищем (заместителем) прокурора Временного правительства и как руководитель следствия против Ленина и большевиков обещал тогда в интервью «Известиям», что они понесут заслуженное наказание. Когда при Советской власти в связи с этим фактом его уволили, он написал Сталину, умоляя, учитывая его возраст, дать ему «доработать». Сталин наложил резолюцию: «Уволить на пенсию». Откуда такая милость?

34. Переход из учения в науку был значительным скачком в моей жизни. Изменился характер работы: вместо обучения – творчество. Изменилось и мое окружение: мои учителя стали моими коллегами. Об этих коллегах я составил новое представление. Оказывается, они далеко не однородны. Разные способности порождали разное отношение к науке. Один работали на науку, другие довольствовались тем, что наука работала на них. Первые относились ко вторым с пренебрежением, вторые к первым – с завистью. Отсюда происходила вражда и групповщина. Если ты невпопад высоко отозвался о представителе одной группы в разговоре с представителем другой, ты тот час же зачислялся в разряд противников и вдруг, неожиданно для себя, обнаруживал источник вражды там, где его менее всего подозревал. В результате, ты становился настороженным и дипломатичным, набрав силы, сам переходил в атаку, и тогда уже тебя не узнавал вчерашний враг, привыкший к твоей покладистости.

Одни ученые, пришедшие в науку из практики, призывали других, любителей теоретических абстракций: «Ходите по земле!»

А те с не меньшей убежденностью отвечали: «Нужно уметь хотя бы немножко подниматься над землей».

Последний призыв принадлежал Аскназию. Первый непрестанно повторял Картужанский, работавший одновременно в вузе и адвокатуре.

Однажды он обратился ко мне:

– Сегодня в Ленгорсуде будет слушаться интересное жилищное дело. Я представляю интересы истца – видного изобретателя, потерявшего свою жилую площадь вследствие эвакуации и никак не могущего получить ее назад. Дело осложняется тем, что он глухой и слышит лишь то, что сказано в микрофон, к нему прикрепленный. Пойдемте со мной. Увидите, что значит ходить по земле. Я пошел. Непосредственно послевоенное жилищное законодательство было очень сложным. Было действительно интересно узнать, как из него вывернется Картужанский. И он вывернулся, начертив сложную линию вокруг грозных водопадов и гор, так что для присутствующих было ясно: одержана нелегкая победа. Однако это оставалось неясным доверителю Картужанского из-за его глухоты. И когда председатель Булдаков стал быстро собирать бумаги, чтобы удалиться для принятия решения, забыв впопыхах дать слово истцу, тот напомнил о себе, попросив слова, и судьи вернулись на свои места.

Нельзя сказать, что истец был краток. Он много говорил о своей изобретательской заслуженности и закончил такой фразой:

– В Ленинграде меня не ценят, и поэтому я никак не могу защитить свои жилищные права. Иное дело Москва. Там настолько понимают значение моих заслуг, что даже выделили мне отдельную квартиру.

Суд немедленно удалился на совещание, вернувшись не более чем через 10 минут. Его решение гласило: ввиду ограниченности жилого фонда в иске отказать.

В этот момент терпение Картужанского иссякло, и он буквально заорал:

Этого хулигана надо выслать из Ленинграда!

Однако ничего такого, что означает хулиганство, в поведении истца не было, и выслать его из Ленинграда было бы невозможным, так как в Ленинграде он не жил.