Кабинет психотерапевта

Что значит быть эмоциональной опорой для кого-то? Я не должна ни замыкаться в своих страхах, ни цепляться за свою терапевтическую программу с псевдонеуязвимостью, ни слишком увлекаться страхами пациентов. При этом человек чувствует себя понятым, готов делиться своими страхами, а не подавлять их. Это, пожалуй, самая важная задача в психоанализе, тем более при лечении детей.

— Вы так боитесь, что что-то выйдет из-под контроля, — через час сессии пытаюсь обозначить я то, что происходит с Алией.

Женщина и правда на взводе, цепляется даже за меня и мою оценку положения дел, снова и снова описывает тревожное поведение Шади, надеясь, что я смогу успокоить ее страхи, объявив его нормальным. Я все больше вхожу в роль успокаивающего родителя, который очень старается сказать что-то полезное, но в то же время не может реально унять страх ребенка. Под конец сеанса Алия в отчаянии, рассказывает, что ночью проснулась от криков Шади: «Кровь, кровь!» В ужасе она летит к нему в комнату, смотрит, что произошло. Расстроенная, она ругает сына: «Это не кровь! Ты описался!» Она переодевает его, меняет простыни. Но Шади не хочет возвращаться в свою постель, боится, в панике кричит, когда Алия хочет оставить его одного. В конце концов она сдается и разрешает ему спать с собой. «Как младенец!» — ворчала Алия.

Отчасти она права. Поведение Шади, говоря языком психоанализа, регрессивно: соответствует периоду жизни, который у мальчика уже позади. Но такое нередко встречается в кризисных ситуациях, а также при интенсивной терапии. Шади ищет опоры, «становится малышом», цепляется за Алию, чувствует себя в безопасности только тогда, когда она физически рядом.

— Возможно, ему придется немного побыть малышом. А вам — мамой, которая его держит на ручках, — говорю я, а сама беспокоюсь, как бы терапия не разрушила все, особенно доверие Алии.

Сессии следующих недель оказываются трудными как для Шади и Алии, так и для меня. Мальчик постепенно материализует свои ужасы, печаль и боль. Он делает это по-детски, языком игры и действий.

Через несколько сеансов он разнес мой кабинет, разбросал игрушки повсюду. Шади воссоздавал сцены сражений с разными персонажами: вертолеты, бросающие бомбы; люди, стреляющие друг в друга; автомобили, сталкивающиеся после диких гонок. Он рисует дома, пораженные бомбами, частично целые, частично разрушенные; фигуры с опасно острыми ножами и острыми зубами; отдельные части тел. Иногда весь лист окрашен в яркие цвета — так мальчик изображает всепоглощающее пламя. Снова и снова кровоточащие глаза. Черный и красный доминируют в картинах Шади. Но самое угнетающее и пугающее в них — поразительная реалистичность. Они напоминают развалины сирийских городов и ужас, который там творится. Даже если сам Шади не видел каждой детали своими глазами, этот пейзаж разрушения стал частью его внутреннего мира, составленного из его переживаний и того, что он слышал или видел в СМИ и переработал своей детской фантазией. Как будто что-то становится очевидно только сейчас: в нем есть часть, которая разрушена, горит, где падают бомбы и теряются близкие, идет война. Здесь, в моем кабинете, проявляются следы его травмы. Но при этом Шади сумел сформулировать свой внутренний мир через образ. Его рисунки, несмотря на жестокость, — попытка осмыслить случившееся и сообщить мне об этом.

Иногда я борюсь со слезами. И не всегда мне удается оставить дела на работе, вечерами дома я думаю о Шади. Ужас, который выплескивает на бумагу мальчик, проникает в меня, но не как страх, паника, а как невыразимая боль. Могу ли я чувствовать ее, не стесняться ее? Мне кажется, это не противоречит моему профессионализму.

Травма — это не просто плохой опыт. На психическом уровне это всегда эмоциональная перегрузка: тяжелое событие нарушает структуру психики, образует дыру в душе. Происходит что-то непонятное, непостижимое.

Это безымянный ужас, который отныне живет в тебе. Психика пытается уловить его, закрыть дыру, понять, что произошло, чаще всего проигрывая тревожные сцены снова и снова. Внутренний взор не в состоянии оторваться от них, а иногда дело осложняется тем, что пострадавшие, как будто вынужденно, вновь ищут травмирующую ситуацию. Требуется немало времени, прежде чем ужас обретет свою языковую форму.

Я стараюсь назвать происходящее, прежде всего чувства, которые царят в кабинете: «Там такой большой страх» или «Здесь столько злости». Я снова и снова, поддерживая игру, пытаюсь найти другую развязку для сцен, которые рисует и разыгрывает Шади, предлагаю альтернативный исход истории, благоприятный или спасительный для персонажей, но он не соглашается. Как будто в игру нужно играть именно так, а не иначе. Так продолжается несколько недель.