Кабинет психотерапевта

Болтовня Тома резко обрывается. До конца сеанса он молчалив и не касается того, что я сказал. На следующем сеансе я снова заговариваю об этом. Но Том делает вид, что не помнит моих слов.

Том все больше показывает себя со своей уродливой стороны. «Монстр», о котором мы говорили в начале терапии, теперь заполняет мой кабинет. Терапевтический процесс набирает обороты — я так определяю для себя данное обстоятельство. Том раскрывается, говорит душой. На подсознательном уровне его гнев направлен и против меня, ведь я, как та женщина на парковке, противостою ему, указываю на его ошибки, и это доводит его до белого каления.

Исходя из ощущения, что проблемы Тома становятся всё более насущными и растут как на дрожжах, мы решаем увеличить число сеансов до четырех в неделю. Если аффективное поведение повторяется все чаще, важно, чтобы следующий сеанс был не слишком отдален по времени от предыдущего. Так Том становится еще ближе ко мне, теперь он почти ежедневный гость в моем кабинете.

Я узнаю немного больше об истории его семьи. Это не связное повествование, а лишь намеки и истории, которые вызывают у меня ассоциации, но не формируют цельную картину.

Родители Тома — дети войны, росли в небольшом городке в Баварии. Мать происходила из судетской немецкой семьи из бывшей Чехословакии; оттуда их изгнали после Второй мировой войны, когда мать была еще младенцем. Семья ее имела низкий социальный статус, бабушки и дедушки, по словам Тома, вынуждены были заниматься «унизительным трудом». Поэтому мать Тома не получила школьного образования, хотя «голова у нее была светлее, чем вся сегодняшняя школьная мебель». Мать росла в безрадостной обстановке, с ней плохо обращались, бабушка и дедушка заботились лишь о том, чтобы «деньги поступали в семейную кассу». Отцовская семья, напротив, имела бизнес в городке и жила в скромном достатке. Брак между родителями рассматривался прежде всего как социальный лифт для матери. Бабушка и дедушка говорили ей: «Выходи за этого мужчину, ничего лучшего в жизни ты уже не получишь».

Из рассказов Тома вырисовывается родительский дом, где нет любви. Сейчас он меньше идеализирует свое воспитание, кажется не пытается ничего приукрасить.

Отец много работал. Ребенок для него был довольно хлопотным делом, не должен был нарушать его жизнь. А если Том все-таки «мешался», то отец быстро впадал в ярость, порой начинал буянить. Мать была недовольна браком, а еще больше своей жизнью, все свое внимание обращала на единственного сына. Моему внутреннему взору предстает образ отца, которому нет дела до Тома, который воспринимает ребенка в лучшем случае как надоедливого нарушителя спокойствия, и матери, которая рассматривает сына как компенсацию за жизненные разочарования, стремится реализовать в ребенке собственные амбиции. Она боготворила его, делала все для него и в то же время была очень суровой и очень деятельной. Физическое наказание мать делегировала отцу, но от нее зависело, что тот с ним сделает. Он, по словам Тома, «танцевал под ее дудку». Методы воспитания напоминали дрессировку по принципу кнута и пряника, а не чуткое, внимательное отношение.

— За каждую школьную оценку было свое число пощечин. За 6[8]

 — шесть пощечин, за 5 — пять пощечин. За 1 тоже полагалась пощечина, потому что нет предела совершенству. Неважно, как сильно ты стараешься, насколько ты хорош. Всегда есть повод нанести тебе травму. Только если ты совершенен, никто не причинит тебе боль.

Мать мечтала, чтобы Том стал кинозвездой, похожей на Хайнца Рюмана[9], которого она обожала в то время. Когда Том стал подростком, мечта разбилась. Том проявлял мало интереса и таланта к театральному искусству. Глубоко разочарованная и обиженная, мать озлобилась на Тома, высмеивала его «кваканье» из-за грыжи голосовых связок, как будто хотела отомстить за разбитую мечту. Отец никогда не поддерживал Тома, говорил, что ему все равно, чем тот занимается; главное, что он сам зарабатывает деньги и больше не сидит у него на шее.

Я обращаю внимание Тома на то, как много из его личной истории повторяется в его отношениях с дочерью и женой, а также на работе. Он усвоил, что с ним суровы, непреклонны, вечно требуют и осуждают, и теперь так же относится к своему окружению. Подозреваю, что, будучи ребенком, он повторял наказания родителей с куклой, мучил ее, бросал на пол, когда она «делала что-то не так», — просто чтобы в следующий момент пожалеть об этом, ужаснуться и горевать в одиночестве.

В психоанализе говорят об идентификации с агрессором. Этот термин обозначает стратегию выживания людей в ситуациях бессилия, как, например, дети в отношениях с нелюбящими или жестокими родителями.