Кадеты, гардемарины, юнкера. Мемуары воспитанников военных училищ XIX века

По тем приемам, с которыми ротный командир и офицеры выстраивали и ровняли роту, прибывшие из Тамбова кадеты сразу смекнули, что они должны забыть снисходительное отношение к ним бывших их тамбовских воспитателей и что наступило время настоящей муштровки. Когда рота была готова, прибыл директор корпуса генерал Винтулов. Это был пожилой генерал, сутуловатый, с коротко остриженными волосами на голове, на которой только оставлен был небольшой хохол и височки, энергично зачесанные кверху. Генерал был совсем седой. Подстриженные седые усы торчали над верхней губой очень крупного рта. Над мрачными глазами светились густые седые брови. От всей наружности директора веяло суровостью и холодом. Поздоровавшись с ротой, он приказал новобранцам выступить из фронта вперед и обратился к ним со следующими словами: «Ну-с, вы должны забыть все порядки Тамбовского корпуса. Помните, что вы теперь не дети, а кадеты и что от вас будут требовать прилежания в науках и безупречного поведения. Я шутить не люблю! За всякую провинность я строго наказываю. За леность и дурное поведение у нас секут-с, если увещевания не помогают. Прошу это зарубить у себя на носу!»

Все это было сказано строго, внушительно, причем говоривший иногда грозил пальцем. Винтулов был, очевидно, глубоко убежденным сторонником пользы телесного наказания. Он применял его не только за леность и дурное поведение, но и в тех случаях, когда этого уж никак нельзя было ожидать… Был такой случай. Директор пожелал щегольнуть перед городскими властями и знакомыми игрой кадет на сцене и устроил кадетский спектакль под личным своим руководством. Приготовлена была пьеса «Воздушные замки» — какой-то водевиль с пением, и наконец двое кадет должны были протанцевать русскую пляску. Для этой пляски выбрал директор очень хорошенького кадета, и все шло благополучно до самого кануна спектакля. Накануне же спектакля к генеральной репетиции принесли приготовленный для русской пляски костюм, и вдруг С. заявил, что ни за что не наденет женского сарафана… Никакие увещевания не действовали. Наконец, доложили генералу об этом неожиданном казусе.

«Выпороть!» — приказал директор.

Бедную русскую красавицу высекли, и на другой день она в красивом сарафане отплясывала свой танец; но, несмотря на белила и румяна, все ясно замечали на ее голубых глазах обильные слезы…

Но надо отдать справедливость Винтулову: он очень заботился о том, чтобы дети были и одеты хорошо, и сытно накормлены. Редкий день не проходил без того, чтобы Винтулов не посетил столовую кадет во время обеда и ужина. Он обязательно пробовал пищу и требовал от эконома безупречной чистоты в ее приготовлении. Страшная головомойка ожидала эконома каждый раз, когда директор оставался чем-нибудь недоволен. Не обходилось и без курьезов. Однажды вышел такой случай: пришел в столовую Винтулов в то время, когда кадетам подавали гречневую кашу. Внимательно разглядывая одну из мисок, директор вдруг увидел сваренного черного таракана. Извлекши его из каши и держа двумя пальцами, генерал позвал эконома.

Предвидя беду, эконом мелкой рысцой подбежал к генералу и вытянулся.

«Это что?» — мрачно спросил генерал, держа перед носом эконома злосчастного таракана.

«Надо полагать, что в кашу нечаянно попал изюм, ваше превосходительство».

«Изюм?»

«Так точно, ваше превосходительство».

«Ешь!» — тихо и спокойно проговорил генерал.

И бедный эконом покорно проглотил таракана.

«Изюм?» — продолжал невозмутимо допрашивать директор, не сводя своего взгляда с эконома.

«Так точно, изюм, ваше превосходительство…»

«Свинья!» — сквозь зубы процедил директор и отвернулся. <…>

Со смертью Винтулова в корпусе настало какое-то междуцарствие. Офицеры и наставники, руководимые до того времени твердой волей директора, словно растерялись и не знали, как держать себя с кадетами, то есть преследовать ли прежнюю строгую систему или же держать бразды послабее.

Временно обязанности директора исполнял батальонный командир, но какого-нибудь, хотя бы малейшего влияния его на офицеров и воспитателей совершенно не было заметно. Он даже редко появлялся в рекреационных залах, а еще менее посещал классы.

Затем из Тамбова приехал директор тамошнего корпуса полковник Пташник, которого мы все хорошо знали и любили. Он был командирован для временного исполнения обязанности директора Воронежского корпуса. Сам Пташник, да и все решительно сознавали, что он «калиф на час», потому и он не заводил новых порядков и не поддерживал старых, да и все относились к нему так безразлично, точно не замечали его существования.

Пташник хотя был небольшого роста, но красивый и представительный мужчина. Тщательно причесанный, с выхоленными усами, одетый всегда щеголевато, он часто появлялся перед кадетами и торжественно проходил по залам, заложив левую руку за спину, а правую — за борт сюртука. Кадеты почтительно вставали, отвешивали поклоны и с уходом Пташника забывали об его существовании.