Каин. Образы зла

Чаще всего ей снились смешанные сны, в которых присутствовали два из этих элементов. Сны юной поджигательницы были полны пафоса и ярко выраженной поэтической красоты. Чувство вины в ее снах становилось все отчетливей. И в каждом новом сне подследственной снова и снова выступала ее вина в страшном пожаре на Акерштрассе, которая, к сожалению, не была скрупулезно зафиксирована в истории ее болезни. Скорее всего, в своей вине она призналась врачу, которая ее обследовала. Ее воспоминания были, однако, весьма неопределенными. Она не помнила то, с какой стороны она вошла в дом, который она подожгла и который она по ошибке считала домом своей неприятельницы. В своих воспоминаниях она постоянно возвращалась к интенсивному, пьянящему чувству, которое она испытала от внезапно полыхнувшего огня. По просьбе наблюдавшего ее врача, Лина так описала свои чувства «до», «во время» и «после» своего проступка.

Чувства перед поджогом: «Мысль о поджоге пришла ко мне внезапно, страстное желание огня с непреодолимым желанием насладиться им становились во мне все сильнее. Однако я вся дрожала от мысли, что там, возможно, могут быть живые люди, я пыталась остановить себя по пути к этому дому. Однако какая-то неведомая сила влекла меня вперед, заставляя совершить этот проступок».

Чувства во время поджога: «Как я вошла в тот дом, я не помню; как я спустилась в подвал и как нашла там керосин, я тоже не помню, однако вскоре там полыхнуло такое пламя, что я в ужасе выскочила из дома».

Душевное состояние после содеянного: «Я не помню, как я вернулась домой, мне неясно и почему я брала в кафе платье Доры, внутренне я была чрезвычайно взволнована, хотя внешне выглядела так, как будто ничего плохого я не совершала. Потом, когда я уже вернулась в свою комнату и легла спать, я совершенно успокоилась и, насколько помню, спала всю ночь, до самого утра, как убитая».

После того, как она признала свою вину, толковать ее сны стало значительно легче. В следующем сне можно увидеть «рецидивные проблески» вытесненных воспоминаний.

14 ноября: «Я была дома. Напротив нашего дома был большой дом, в котором все выгорело. Снаружи он все еще был красив, но его окна зияли черными дырами. И тут я слышу, как кто-то говорит мне, что этот дом подожгла я и многие его жители сгорели в нем заживо. И вот я иду по нашему саду и вижу, что этот дом снова горит и в нем полно людей, которые пытаются спастись, выскочить из огня. Я видела, что многим людям так и не удалось выбраться из огня, что они все так там и останутся. И тут я снова слышу, как мне говорят, что эти люди, должно быть, сгорят по моей вине. Я вижу, что я снова в своем доме, и тут я просыпаюсь, и голова моя раскалывается».

В это время она гораздо четче, чем раньше, начала излагать свои мысли о значении огня в ее жизни. После одного пожара, случившегося когда ей было двенадцать лет, она впервые задумалась об огне; в семнадцать лет она второй раз видела пожар, при этом впервые ее посетила мысль уже о поджоге: «это то, что сразу нашло отклик в моей душе». В дальнейшем это стремление постоянно усиливалось. Временами она ощущала такой душевный дискомфорт, что это ее пугало, и она задумывалась о причинах этого состояния. «Некое страстно желаемое наслаждение и неописуемая страсть видеть огонь или, еще лучше, его зажечь овладевали мною. Иногда ночью я видела внезапно появившееся пламя, которое так же внезапно и исчезало». Врач, обследовавший ее, обратил внимание на то, что «когда она говорила об огне, ее лицо начинало излучать свет и оно приобретало эротическую окраску».

Клинический диагноз, поставленный Лине был шизофрения. Согласно заключению экспертизы, она признавалась невменяемой и подлежащей госпитализации. После этого обследуемая около четырех лет провела в психиатрической больнице, где в истории ее болезни были отмечены ипохондрия, непристойное поведение, беспричинная ревность и пререкания. А еще в этом заведении записывались сны и мысли пациентки. Следующие записи подтверждают то, как сильно еще терзала ее жажда огня.

«Я испытываю жажду, настоящую жажду огня. Я давно уже это поняла и боролась, как могла, с этой страстью, но вновь я оказалась повержена, вновь жажда огня овладевает мною, лишая покоя. Уже вторую неделю она угнетает меня, я не в духе, недовольна и собой, и миром, в котором живу, часто думаю о том, чтобы свести счеты с жизнью. Может, станет лучше, если я это сделаю? Я несчастна, бывают минуты, когда я люто ненавижу себя за то, что я просто жалкая тварь, жаждущая утолить свою пагубную страсть» (февраль, 1923).

Чуть позже, из одного написанного в то время ее письма видно, что вскоре после помещения ее в психиатрическую больницу она стала сомневаться в том, действительно ли она виновата в пожаре на Акерштрассе. 30 января 1922 года она пишет своему дяде: