Как Петербург научился себя изучать

Важно подчеркнуть, что в этом смысле «Душа Петербурга» представляет собой не слишком ностальгический текст. В нем Анциферов уделяет мало времени восхвалению величественного прошлого старой столицы и не призывает открыто своих читателей заняться традиционной работой по сохранению ценностей. Правда, Анциферова можно было бы справедливо обвинить в том, что его изображения черепов и недоеденных туш при описании Петрограда времен Гражданской войны препятствуют таким усилиям. Они ужасают и отталкивают, как тяжелое клиническое проявление, и, по-видимому, призваны напомнить читателям о непостоянстве любых чисто материальных вещей.

В «Душе Петербурга» состояние города как физического объекта, состояние конкретных зданий, улиц и площадей не является главной заботой Анциферова. Хотя беспокойство о судьбе архитектурных ансамблей столицы, возможно, сыграло определенную роль в его мотивации, Анциферов в конечном счете решил не уделять особого внимания описанию разрушений в центральных районах Петрограда. Цитаты, которые включены здесь, представляют собой большую часть того, что он посчитал нужным сказать об актуальном состоянии столицы. Во своем сочинении Анциферов преимущественно фокусируется на другом: он говорит о «душе» города.

Под этим термином он подразумевает ту составляющую города, которая воздействует на нас эмоционально, ее уникальную индивидуальность, ее дух или духовность. Точно так же, как в христианской теологии человеческая душа представляет собой нечто более чистое и близкое к божественному, чем тело, в котором она обитает, Анциферов изображает душу города как более возвышенную и менее подверженную разрушению субстанцию, в отличие от любого скопления зданий и памятников. В некотором смысле она представляет собой совокупность всех аспектов жизни муниципального образования: «сил природы, быта населения, его роста и характера его архитектурного пейзажа, его участие в общей жизни страны, духовное бытие его граждан» [Анциферов 1991: 48 прим.]. «Сокрытая» глубоко внутри «материальной оболочки города», эта душа может быть обнаружена только путем тщательного изучения и созерцания [Анциферов 1991: 30]. Хотя в результате исторических процессов она растет и меняется с течением времени, но в некотором смысле она все же вечна. В своей книге Анциферов вместе со словами «душа города» использует термины «дух места», «божество места» и genius loci (по-латыни «бог местности») [Анциферов 1991: 30, 31, 44]. Вводя эти синонимы, он призывает читателей рассматривать душу как некую бессмертную силу или субстанцию.

Идеи Анциферова о душе города во многом восходят к творчеству Вернон Ли (урожденной Вайолет Паже, 1856–1935), английской писательницы, наиболее известной своими путевыми заметками. В сборнике эссе об Италии, который был переведен на русский язык в 1914 году, Ли заметила:

Для некоторых из нас, несомненно, места, населенные пункты (я не могу найти для них достаточно почтительного и нежного выражения на нашем практическом, личном языке) становятся объектами сильных и сокровенных чувств. Совершенно независимо от их обитателей и, по сути, от их письменной истории, они могут касаться нас как живых существ, и с ними можно завести дружбу самого глубокого и приятного рода.

Места, как и люди, могут очаровывать и успокаивать. Они могут «петь» в голове, когда мы думаем о них, и вызывать в нашей душе отклик, «как мелодии, когда мы их слышим или вспоминаем, пусть хоть речь идет о щебетанье» [Lee 1899: 3, 4][305]. Отметив, что не существует подходящего современного термина для обозначения способности местности влиять на нас столь благотворно, Ли предложила позаимствовать из классической мифологии понятие «genius loci». Однако для обозначения гения места она воспользовалась римским термином с осторожностью, полностью отвергая старый обычай устанавливать статуи, олицетворяющие тот или иной город или область. Изображения genius loci, украшавшие собой монументы во многих городах, как древних, так и современных, казались Ли едва ли не кощунством. Она считала, что мраморная скульптура женщины с короной из стен и башен, подобная знаменитым статуям на площади Согласия в Париже, никогда не сможет должным образом отразить или даже проиллюстрировать эмоциональную силу места[306].