Как Петербург научился себя изучать

Прекратился рост города. Замерло строительство. Во всем Петербурге воздвигается только одно новое строение. Гранитный материал для него взят из разрушенной ограды Зимнего дворца. Так некогда нарождающийся мир христианства брал для своих базилик колонны и саркофаги храмов древнего мира. Из пыли Марсова поля медленно вырастает памятник жертвам революции. Суждено ли ему стать пьедесталом новой жизни, или же он останется могильной плитой над прахом Петербурга, города трагического империализма? [Анциферов 1991: 173].

В опубликованных версиях «Души Петербурга» этот тревожный вопрос следует примерно за три страницы до окончания книги и сразу же сопровождается датой: сентябрь 1919 года. Он представляет собой осторожную остановку, первый вывод, привязанный к определенному времени: «Вы помните, когда мы задавали себе этот вопрос?» Анциферов на мгновение, кажется, дает подсказку своему читателю, а затем текст снова устремляется вперед. Две короткие главы являются дополнениями к «Душе Петербурга» – первое датировано 12 марта 1922 года, второе осталось без даты[302]. В них Анциферов чуть более уверенно говорит о будущем своего города, как будто мир и новая экономическая политика дали ему новую надежду: «Пройдут еще года, и на очистившихся местах создадутся новые строения, и забьет ключом молодая жизнь. Начнется возрождение Петербурга. Петербургу не быть пусту» [Анциферов 1991: 173–174]. Однако, несмотря на то что 1922 год завершился довольно ярко, возрождение остается вопросом будущего. Санкт-Петербург того времени все еще лежит в руинах:

Проходят дни, года. Года, века. Destructio[303] Петербурга продолжается. На Троицкой площади снесены цирки. За ними ряд домов; образовалась новая площадь. За ней трехэтажный каменный дом, весь внутри разрушен, и сквозь него открывается целая перспектива руин. А там дальше в сторону огромный массив недостроенного здания и разоренный семиэтажный дом, а рядом с ним остаток стены и лестницы малого дома, похожий на оскал черепа.

Вот урочище нового Петербурга! Исчезают старые дома, помнившие еще Северную Пальмиру. На окраине, у Смоленского кладбища, воздвигнут новый высокий дом, единственный во всем городе: Крематориум.

Петрополь – превращается в Некрополь [Анциферов 1991: 173].

И снова Анциферов описал город пугающе натуралистическим языком: Санкт-Петербург – это изуродованный труп, «череп», который теперь ожидает утилизации в блестящем новом крематории. Любое исследование его физических останков, его разорванных лестниц и разрушающихся стен неизбежно приобретает характер вскрытия: по крайней мере на данный момент нет новой жизни, которую можно было бы исследовать.

Представление о том, что война и революция принесли в Санкт-Петербург разрушения, превратив некогда оживленный городской центр в пустынные руины, отнюдь не было уникальным для Анциферова. В холодные и голодные годы Гражданской войны многие интеллектуалы Петрограда считали старую имперскую столицу либо мертвой, либо умирающей. В этот период Е. И. Замятин создал знаменитый рассказ «Пещера» (1922), в котором он описал Петроград Гражданской войны как пустошь, оказавшуюся в давке второго ледникового периода. Художники-графики М. В. Добужинский и А. П. Остроумова-Лебедева выпустили тома этюдов и литографий заброшенных городских улиц, а Бенуа неоднократно комментировал очевидную гибель города в статьях[304]. Многие пытались воспеть город или увековечить память о нем и исчезающую культуру. Как отмечалось в главе третьей, новые добровольцы взялись за работу по сохранению ценностей в отчаянной попытке спасти то, что осталось от старого Петербурга.