Какие они разные… Корней, Николай, Лидия Чуковские

Что инкриминировалось арестованным? Обвинение, еще до ареста литераторов, сформулировал Л. Нильвич, в статье «Реакционное жонглерство», опубликованной в ленинградской газете «Смена» 9 апреля 1930 года: «Обернуты[122] далеки от строительства. Они ненавидят борьбу, которую ведет пролетариат. Их уход от жизни, их бессмысленная поэзия, их заумное жонглерство – это протест против диктатуры пролетариата. Поэзия их поэтому контрреволюционна. Это поэзия чуждых нам людей, поэзия классового врага». Если следовать логике Л. Нильвича, то ОБЭРИУ не литературная, а контрреволюционная, антисоветская группа. Об антисоветской сущности произведений обэриутов, под давлением следователя, заявил Ираклий Андроников в своих показаниях, данных 20 декабря 1931 года: «Я знал о существовании группы Хармса – Введенского, в которую входили писатели Хармс, Введенский, Бахтерев, Разумовский, художники Глебова, Порэт, Гершов, а также Калашников и ему подобные. Существование образцов реакционного творчества (картины художников филоновской школы Порэт и Глебовой), любовь к старому строю, антисоветская сущность детских произведений Хармса, Введенского и личные беседы с ними, в которых они выявили себя как убежденные противники существующего строя, свидетельствовали об антисоветских убеждениях названной группы литераторов». В показаниях, данных через месяц, Андроников расширил круг антисоветчиков, связанных с Ленотгизом: «В Детском секторе ГИЗа группа Введенского – Хармса опиралась на редакторов: Шварца, Заболоцкого, Олейникова и Липавского-Савельева, помогавших ей протаскивать свою антисоветскую продукцию… Идейная близость Шварца, Заболоцкого, Олейникова и Липавского с группой Хармса – Введенского выражалась в чтении друг другу своих новых стихов обычно в уединенной обстановке, в разговорах, носивших подчас интимный характер, в обмене впечатлениями и мнениями, заставлявшими меня думать об общности интересов и идейной близости этих лиц. В ГИЗ Хармс и Введенский приходили постоянно, проводя почти все время в обществе Шварца, Олейникова и Заболоцкого, к которым часто присоединялся Липавский, и оставались в нем по многу часов. Часто, желая поговорить о чем-нибудь серьезном, уходили все вместе в пивную под предлогом использования обеденного перерыва… Редкие, но совместные посещения Шварцем, Хармсом и Введенским симфонических концертов и совместное посещение Шварцем и Хармсом выставки картин художника Нико Пиросманишвили и также открывшейся выставки художника Филонова, на которой я также встречал их, также как и обмен мнениями по этому поводу в редакции в присутствии Введенского, Заболоцкого, Олейникова и Липавского, окончательно убедили меня в том, что эти люди связаны между собой идейной общностью, выражавшейся в их взглядах и настроениях». Введенский на одном из допросов признался: «Я входил совместно с писателями Хармсом, Бахтеревым, ранее Заболоцким и др. в антисоветскую литературную группу, которая сочиняла и распространяла объективно контрреволюционные стихи», а также заявил: «В Детский отдел Ленотгиза наша группа пришла в 1928 году. Идейное и художественное руководство в отделе принадлежало С. Я. Маршаку. Наше творчество в целом было одобрено С. Я. Маршаком, и он предложил нам работать в Детском отделе. Внимание и поддержка Маршака, оказываемые им нашей группе, распространялись настолько далеко, что наша группа пользовалась особыми привилегиями в Детском отделе Ленотгиза: нас принимали вне очереди, Маршак работал с нами у себя на дому. Все или почти все наши детские книги проходили глубокую редактуру Маршака, а на некоторых из них Маршак с полным правом мог бы поставить свое соавторство».

Если бы сотрудники ОГПУ действовали логично, они должны были бы арестовать С. Я. Маршака и запретить распространение уже напечатанных произведений обэриутов. Этого сделано не было.

Но о какой логике могла идти речь в 30-е годы, когда всё подчинялось законам театра абсурда, когда с серьезным видом фиксировались такие, например, показания: «“Беспредметничество”, которое лежало в основе всех этих групп, начиная от группы Малевича, Татлина, Мансурова, Филонова, Матюшина, и кончая “обереутами”[123] во главе с Введенским и Хармсом… способ шифрованной передачи за границу сведений о Советском Союзе». Эти показания в марте 1931 года дал поэт, художник и режиссер Игорь Терентьев. Во время следствия к нему применялись методы физического воздействия. Дочь Терентьева вспоминала: «По белью мы поняли, что его пытают».

Дело Игоря Терентьева рассматривалось в Днепропетровске. Он получил 5 лет лагерей и был отправлен на строительство Беломорканала.

Андроникову учли данные им откровенные показания. Он был освобожден 29 января 1932 года «за отсутствием состава преступления» в его действиях.