Какие они разные… Корней, Николай, Лидия Чуковские

Он несколько мгновений молча смотрел на меня, потом захохотал. Хохот у него был громовой, его всего колыхало от смеха. Захохотал Йоня, захохотал Моня, взвизгнула и захохотала кассирша. У них у всех были золотые зубы, и открытые рты их сверкали, как четыре солнца. Их трясло от хохота. Дедушка Флейтман громко смеялся, стоя в дверях».

Валентин Стенич

Выход из создавшегося положения подсказал Стенич. После этого случая Чуковский подружился с одним из лучших переводчиков 20-30-х годов.

«В отчаянье я решил посоветоваться со Стеничем.

Я был с ним едва знаком. Нашей встречи в Доме Литераторов три года назад он, как выяснил я, не помнил, – к большому моему удовольствию. Мы заново познакомились в издательстве, но встречался я с ним очень мало, – как я уже сказал, никакой редактуры, в нашем теперешнем смысле слова, там не было, и редактора занимались только тем, что читали иностранные романы и отбирали из них те, которые – с коммерческой точки зрения – годились для перевода.

Слева направо: Е. Л. Шварц, Н. А. Заболоцкий, В. И. Стенич, Н. К. Чуковский

Взволнованный, вошел я в редакторскую. Несмотря на жаркую погоду, Стенич был, как всегда, элегантен – пиджак в талию, белейшая рубашка, запонки на манжетах, яркий, но почтенный галстук. Он слушал меня внимательно и серьезно, блестя очками, Алла Митрофановна вздыхала. Тут же был и дедушка Флейтман.

– Есть один способ получить с него деньги, – сказал Стенич, выслушав мою негодующую речь. – Единственный, но зато верный.

– Какой?

– Возьмите лист бумаги и напишите заявление.

Я схватил лист и ручку:

– Кому писать?

– Вольфсону, конечно. Возьмите заявление в зубы, ложитесь на брюхо и ползите к нему в кабинет. Тогда он вам сразу заплатит.

И, глядя в мое растерянное лицо, прибавил:

– Другого способа нет.

Я почувствовал себя оскорбленным. Потом посмотрел в его красивые глаза, увеличенные стеклами очков, и рассмеялся. Рассмеялся с благодарностью, потому что он дал мне урок: не унижаться».

Ф. К. Сологуб. Рисунок Ю. П. Анненкова

Улыбаясь, Чуковский и Стенич вместе вышли из издательства.

«Еще на лестнице он стал читать наизусть Блока. Мы наперебой читали друг другу стихи, восхищаясь, чувствуя, что понимаем их одинаково и что наш общий мучитель Вольфсон не имеет над нашими душами власти. На лестнице он рассказал мне, каких усилий стоило ему заставить Вольфсона переиздать знаменитый роман Федора Сологуба “Мелкий бес”. По-видимому, он заговорил со мной об этом, чтобы как-то оправдать в моих глазах свою работу в издательстве “Мысль”. То был последний год жизни Сологуба, Сологуб был стар, болен, одинок и очень нуждался в деньгах. Стенич любил Сологуба и благоговел перед ним (как, впрочем, перед всеми писателями, когда-либо затронувшими его душу). Но Сологуб оказался угрюмым, раздражительным стариком, обо всем и обо всех отзывавшимся плохо. Стенич однажды заговорил с Сологубом по какому-то поводу о Льве Толстом. Сологуб слушал, слушал, и вдруг сказал:

– Лев Толстой был графоман.

У Стенича от ужаса перехватило дыхание. Для него Толстой был богом. Он хотел возразить, что Толстой гений, но из благоговения перед Сологубом не осмелился произнести это слово, и сказал робко:

– Но ведь он талантливый, Федор Кузьмич!

– Ну, талантливый графоман, – сказал Сологуб.

Мы пошли по Ковенскому переулку, и вдруг Стенич начал читать вслух стихотворение Сологуба:

Все было беспокойно и стройно, как всегда,И чванилися горы, и плакала вода,И булькал смех девичий в воздушный океан,И басом объяснялся с мамашей грубиян.

Это было любимое мое стихотворение Сологуба, и я сразу же подхватил:

Трава твердила сонно зеленые слова,Лягушка уверяла, что нужно квакать: ква,Кукушка повторяла, что где-то есть куку,И этим нагоняла на барышень тоску.

Так мы прочли стихотворение до конца, чувствуя, что ощущаем его совершенно одинаково, наслаждаясь его изяществом, грустной насмешливостью».

В. И. Стенич. 1930-е