Камикадзе. «Божественный ветер» в истории Японии

Капитан Иногути, принимавший участие в назначении командира эскадрильи камикадзе, беспристрастно описал все, что происходило в ночь, когда решался вопрос о назначении начальника группы: «Сэки был разбужен дежурным и вызван в комнату для офицеров. Старший офицер авиасоединения Тамаи Асаити похлопал лейтенанта по плечу и сказал: “Сэки, адмирал Ониси лично посетил 201-е авиасоединение, чтобы представить план, имеющий громадное значение для Японии. План состоит в том, чтобы обрушить наши истребители “Дзэро”, нагруженные 250-килограммовыми бомбами, на палубы вражеских авианосцев. Ваша кандидатура предложена в качестве командира атакующего подразделения. Что вы об этом думаете?” Когда Тамаи закончил, на глазах его были слезы. Какое-то время ответа не поступало. Уперев локти в стол, зажав голову в руки, сжав губы и закрыв глаза, Сэки сидел без движения в глубокой задумчивости. Одна секунда, две секунды, три, четыре, пять… Наконец лейтенант пошевелился, медленно провел пальцами по своим длинным волосам. Затем он спокойно поднял голову и сказал: “Вы обязательно должны разрешить мне это”. В его голосе не было ни малейшей дрожи. “Благодарю вас”, — сказал Тамаи».

Лейтенант Сэки Юкио

Летчик-камикадзе перед боевым вылетом

Как работало в эти секунды логическое мышление лейтенанта Сэки, и о чем он в действительности тогда думал, сказать очень трудно. Ясно было только одно, что ответ будет положительным. Именно такого ответа от него ждали. Отрицание опозорило бы имя воина и его семью. Ничего личного для воина на войне существовать не могло, ни недавно овдовевшей матери Сэки, ни его молодой жены, с которой он сочетался браком всего несколько месяцев назад. Была только боевая задача наивысшей важности.

Инициатива шла сверху и часто поддерживалась снизу. К тому же от осознанной добровольности в самоубийственной атаке пользы всегда больше, чем при принуждении. Военнослужащие, имеющие шанс на спасение, как отмечали в своей книге Иногути и Накадзима, могли не выполнить задание и погибнуть напрасно. Некоторые летчики вообще не выделяли атаки камикадзе как что-то особенное, считая их обычными обязанностями воинов, которые, став солдатами, изначально отдавали свои жизни в полное распоряжение императора.

В каждом подразделении императорских вооруженных сил были воины, обладающие гордостью японцев, вызывающиеся на подвиг и готовые к самопожертвованию. Остальные военнослужащие, когда поступало предложение сформировать команду камикадзе, чтобы не считаться трусами и не патриотами, не нарушать принципов японского коллективизма, должны были следовать тем, кто первым откликнулся на призыв командования. А что было бы с человеком, отказавшимся стать смертником? Это было бы предательством по отношению к боевым друзьям, а они, как говорили во время войны японские солдаты, были главнее и дороже родителей.

Отказ пожертвовать собой ради Японии и императора или не исполнить приказ был равносилен моральной, а может быть, и физической гибели. Нежелание стать камикадзе или нарушение обета смертника накладывало на человека печать несмываемого позора. Оно сразу же превращало индивидуума в «не японца» и «не воина». Такой военнослужащий мог подвергнуться наказанию со стороны командования. Его могли заставить без конца переписывать какой-либо указ императора, посадить в концлагерь. Такой человек мог подвергаться издевательствам и унижению со стороны сослуживцев, его могли назвать личностью с «маленьким сердцем», индивидуумом с «маленьким животом» или же вообще «человеком без живота» (малодушным), избить или убить. За такого рода самосуд, скорее всего, никого не стали бы осуждать и привлекать к ответственности. К тому же из-за непатриотизма военнослужащего репрессии со стороны властей за недостойный воина поступок непременно затронули бы и его родственников. А семьи тех, кто стал камикадзе и погиб, выполняя задание, стали получать в военной Японии названия «хомарэ-но иэ» — «семьи славы» или «очень почетные семьи (дома)». Члены этих семей получали право занимать лучшие места на официальных церемониях, их фотографии помещались в газетах, они получали усиленный продовольственный паек. В этом отношении воины самоубийственных миссий совершенно не должны были беспокоиться за своих родственников.