Хижина дяди Тома

— Ева, — повторил он, — дитя мое… Скажи нам что-нибудь… скажи, Ева!

Улыбка осветила ее лицо. Она вздохнула и вытянулась.

Глава XXVIIКонец пути

Ева лежала, одетая в то самое белое платье, которое часто носила при жизни. Длинные ресницы оттеняли прозрачную белизну нежных щек. Голова слегка склонилась набок, словно девочка и в самом деле спала.

Сен-Клер, скрестив руки, стоял у постели дочери, не сводя взгляда с ее лица. С той минуты, когда в комнате девочки кто-то произнес: «Ее не стало», — его глаза словно застилал непроницаемый туман. Он слышал голоса. Ему задавали вопросы. Он отвечал. Его спрашивали, на какой день назначить похороны, где похоронить ее. Он с нетерпением отвечал, что ему это безразлично.

Адольф и Роза убирали комнату. Мисс Офелия давала общие указания, но именно они сумели придать убранству комнаты поэтическое обаяние, устранив все грозное и мрачное, так часто характеризующее похороны в Новой Англии.

Как и прежде, в вазах на этажерках стояли цветы, белые благоухающие цветы с красиво ниспадающей листвой. На столик Евы, задрапированный белым, была поставлена ее любимая ваза, в ней — бутон белой розы.

Сен-Клер в задумчивости стоял у постели, когда в комнату неслышно вошла Роза с корзинкой белых цветов. Заметив Сен-Клера, она почтительно отступила на шаг, но, убедившись, что он не обращает на нее внимания, приблизилась к кровати. Сен-Клер, словно во сне, видел, как она вложила в руки Евы букетик роз и красиво расположила остальные цветы на смертном ложе.

Дверь открылась, и на пороге показалась Топси. Глаза ее опухли от слез. Она что-то прятала под передником. Роза сделала угрожающий жест, но Топси, не глядя на нее, ступила в комнату.

— Уходи отсюда, — повелительно зашептала Роза. — Уходи! Тебе здесь нечего делать!

— О, пустите меня! — взмолилась Топси. — Я принесла такой красивый цветок!

— Уходи! — еще резче сказала Роза.

— Нет, пусть она остается! — воскликнул Сен-Клер. — Пусть подойдет сюда…

Топси подошла к кровати и положила к ногам Евы свое приношение. Затем, неожиданно испустив какой-то дикий вопль и упав навзничь около ложа Евы, она разразилась рыданиями.

На шум вбежала мисс Офелия. Она попыталась приподнять девочку и заставить ее замолчать — все было напрасно.

— О мисс Ева, мисс Ева! — вскрикивала Топси. — Я тоже хотела бы умереть…

Такое глубокое страдание, такая боль звучали в этом крике, что Сен-Клер впервые после смерти Евы почувствовал, как слезы подступили к его глазам.

— Встань, ну, встань, детка, — мягко говорила Офелия.

— Я ведь никогда больше не увижу ее! — рыдая, твердила Топси. — Не увижу ее!

На мгновение в комнате все утихло.

— Она сказала, что любит меня, — снова заговорила Топси сквозь слезы. — Да, она меня любила… Да, да! А теперь у меня никого, никого не осталось! Никого!..

— Пожалуй, она права, — сказал Сен-Клер. — Но постарайтесь как-нибудь успокоить это несчастное маленькое создание, — добавил он, повернувшись к мисс Офелии.

Мисс Офелия ласково, но твердо подняла Топси с пола и выпроводила из комнаты. При этом она и сама не в силах была удержаться от слез.

— Топси, бедная девочка, — говорила она ласково. — Не горюй… Я ведь тоже люблю тебя, хотя я и не такая добрая, как наша дорогая маленькая Ева… Я помогу тебе стать хорошей, славной девушкой…

Голос мисс Офелии выражал больше, чем слова. А еще выразительнее были честные и искренние слезы, катившиеся по ее лицу.

— О моя маленькая Ева, — шептал Сен-Клер, — как много добра сделала ты за свою короткую жизнь! А я… какой пустой и бесплодной была моя жизнь…

После похорон Евы семья Сен-Клеров переехала в город. Истерзанная душа Огюстэна требовала перемены обстановки, способной изменить и ход его мыслей. Он покинул поэтому и дом, и сад, и маленькую могилку и, вернувшись в Новый Орлеан, с головой окунулся в жизнь большого города. Он пытался заполнить пустоту в своей душе. Люди, встречавшие его на улице или в кафе, о постигшей его утрате узнавали только по креповой повязке на его шляпе. Он казался спокойным, улыбался, разговаривал, просматривал газеты, спорил о политике, проявлял интерес к коммерческим делам. Кто мог подозревать, что за этой беззаботной внешностью скрывается сердце, как могила полное печали и мрака…

— Сен-Клер очень странный человек, — жалобно говорила Мари, обращаясь к мисс Офелии. — Право же, мне всегда казалось, что уж если ему что-нибудь и дорого на свете, так это наша маленькая Ева! Но я вижу, что и ее он с легкостью забыл… Я не могу добиться, чтобы он поговорил со мной о ней.

— Где вода спокойна, там и глубока, говорят у нас, — медленно произнесла Офелия.

— Эта пословица в данном случае неприменима, — возразила Мари обиженно. — Когда у человека есть сердце — это бывает видно, этого не скроешь… Как тяжко обладать чувствительным сердцем! Лучше бы уж я была такой, как Сен-Клер… моя чувствительность убивает меня!