Хижина дяди Тома

— Взгляните на мистера Сен-Клера, мэ-эм, — сказала как-то Мэмми. — Он так исхудал, что превратился в тень. Он ничего не ест. Я знаю, что он не забывает мисс Еву. Ах, никто, никто не забудет ее, дорогую нашу крошку! — И Мэмми заплакала.

Глава XXVIIIСомкнулись волны…

Неделя за неделей проходили в доме Сен-Клера. Волны жизни, сомкнувшись на том месте, где скрылась маленькая ладья, продолжали свое обычное течение. О, эти мелочи повседневной жизни: холодные, жесткие, властные, неумолимые, — как безжалостно топчут они драгоценнейшие чувства нашего сердца! Приходится есть, пить, приходится спать, приходится даже просыпаться! Нужно покупать, продавать, спрашивать, отвечать на вопросы.

Надежды Сен-Клера, все его интересы до сих пор незаметно для него самого вертелись вокруг дочки. Ради Евы он украшал свой дом, заботился о своем поместье, о денежных делах. Время свое он распределял так, как было лучше для девочки. Все мысли его были полны Евой, все делалось только для нее. Евы не стало, и сразу теряли смысл и действия его и намерения.

Но какая-то невидимая, неуловимая связь продолжала существовать между ним и любимым ребенком. Часто в минуты отчаяния ему казалось, что он слышит детский голос, зовущий его к добру и правде. Он словно видел маленькую ручку, указывающую ему путь в жизни.

Сен-Клер стал другим человеком. У него появились иные взгляды на взаимоотношения с рабами. Он стал ощущать недовольство своим прошлым и настоящим.

Сразу же по возвращении в Новый Орлеан он предпринял кое-какие шаги к освобождению Тома, привязанность к которому росла в его сердце с каждым днем. Ничто в этом мире не напоминало ему так ярко дорогого образа его девочки, как ее старый чернокожий друг. Ему хотелось, чтобы Том постоянно находился около него, и Том всюду сопровождал своего хозяина.

— Итак, друг, — сказал ему однажды Сен-Клер, — я собираюсь сделать тебя свободным человеком. Складывай свои пожитки и готовься к возвращению в Кентукки.

Радость, как молния, сверкнула в глазах Тома.

Сен-Клера почти обидело, что Том с такой легкостью готов был расстаться с ним.

— Мне кажется, Том, — произнес он сухо, — что тебе здесь было не так уж плохо… Не понимаю, почему тебя так обрадовала возможность уехать.

— О нет, мастер, — воскликнул Том, — дело вовсе не в этом! Меня радует, что я буду свободным человеком.

— Скажи по совести, Том, не кажется ли тебе, что сейчас ты живешь лучше, чем если бы был свободен?

— Конечно, нет, мастер, — ответил с неожиданной твердостью Том. — Конечно, нет!

— На свой заработок ты никогда бы не мог так питаться и быть одетым так, как ты одет и как питаешься у меня, — сказал Сен-Клер.

— Я это отлично знаю, — согласился Том, — мастер был очень добр ко мне, слишком добр… Но я предпочел бы иметь самый бедный дом, самую плохую одежду, лишь бы знать, что это мое, а не хозяйское. Разве это не естественно, мастер?

— Думаю, что ты прав, Том. И ты скоро уедешь… это будет приблизительно через месяц. Хотя… может быть, тебе и не следовало бы этого делать, кто знает…

— Я не уеду, — сказал Том, — пока я могу быть полезен мастеру, пока мастера грызет тоска…

— Пока меня грызет тоска… — задумчиво, глядя в окно, повторил Сен-Клер. — Ты в самом деле думаешь остаться со мной так долго? Ах, добрый мой Том, — продолжал он, положив руку на его плечо, — славный ты человек… Нет, я не стану так долго задерживать тебя. Поезжай к своей жене и детям…

Разговор был прерван приездом гостей.

Мари Сен-Клер переживала смерть Евы настолько глубоко, насколько вообще была способна что бы то ни было переживать. А так как ей свойственно было делать несчастными всех окружающих, когда несчастье поражало ее, то рабы ее сейчас имели достаточное основание горевать и оплакивать свою маленькую хозяйку, мягкое обхождение и великодушное заступничество которой не раз ограждали их от деспотизма ее матери.

Мисс Офелия тоже по-своему болезненно ощущала потерю Евы. Но в ее честном и добром сердце горе приносило другие плоды: она стала покладистее и мягче. Так же ревностно относилась она к своим обязанностям, к любому делу, за которое бралась, но стала как-то спокойнее, сдержаннее. Офелия уделяла теперь большое внимание воспитанию Топси. Она уже не вздрагивала от отвращения при прикосновении к девочке, и ей не нужно было скрывать неприязнь, которую она уже не испытывала.

Топси также изменилась к лучшему.

— Мне кажется, вам в самом деле удастся сделать из Топси человека, — сказал однажды Сен-Клер. — Не покидайте ее, Офелия…

— Девочка делает успехи, — согласилась мисс Офелия. — Но, Огюстэн, — добавила она, касаясь руки Сен-Клера, — я хочу спросить вас об одной вещи… Кому принадлежит Топси — вам или мне?

— Что за вопрос! Я подарил ее вам.

— Но не законным путем. Я хотела бы, чтобы она была моей легально.

— О-о, кузина! А что скажет на это объединение аболиционистов? Вы в роли рабовладельца! Боюсь, что в покаяние за такой грех будет учрежден однодневный пост.