Хлопок одной ладонью

– Кажется, сейчас тебе опять удивляться придется, – интригующе усмехнулся Сашка и пошел открывать.

Сильвию, свою бывшую начальницу, в отличие от Шульгина, Лихарев узнал сразу, несмотря на прошедшие годы, совсем другую прическу и общий имидж. Узнал и вскочил, то ли по привычке к субординации, то ли готовясь защищаться.

– Спокойно, коллега, спокойно, – мило улыбнувшись, сказала она, – мы все уже не те…

Позволила Шульгину принять у нее плащ, прошла в комнату, присела на угловой диванчик, скромно сдвинув колени.

– Служба наша кончилась, давным-давно кончилась, и здесь я присутствую в качестве абсолютно частного лица. Никто с вас не собирается спрашивать за прошлые недоработки. Тем более что я, нынешняя, только в самых общих чертах представляю, какие именно трения возникали у вас с леди Спенсер из тридцать восьмого года. В силу известных причин это прошло мимо моего внимания. А в восемьдесят четвертом году наша резидентура прекратила существование, и я вот теперь… – она сделала руками неопределенный жест, – я вот теперь состою членом другой организации.

Лихарев покрутил головой: «Чудны дела твои, господи!» Столько людей, столько времен и событий, а сейчас все они сидят за общим столом вообще неизвестно где, если признать слова Шульгина о «химере» за истину.

– Каким образом – прекратила? – спросил он то, что показалось ему наиболее важным и невероятным. С тем же чувством, даже, может быть, более сильным, что испытали друзья, когда Новиков сообщил им о роспуске Советского Союза. Все-таки Союз – это не более чем государственное образование, многие недостатки и пороки которого были им очевидны с детства, и крах которого – событие объяснимое. А вот для кадрового аггрианина исчезновение миллионнолетней структуры – это похуже, чем рядовому мусульманину прослушать репортаж с какого-нибудь съезда шейхов и аятолл вроде нашего ХХ, на котором разоблачен и низринут Магомет.

– Да так и прекратила. В полосе Главной исторической последовательности. Где-то, наверное, существует. А на Земле – нет, и на Таорэре нет, и бикфордов шнур, с двух концов подожженный, выгорел. Мы вот с Седовой выжили, но ты ее не знаешь, она тебе на смену пришла в семьдесят втором. И ты – здесь. Больше ни о ком не слышала, да я ведь и не была на той Земле после восемьдесят четвертого…

Действительно, до полуночи и еще позже они курили, заваривали бесчисленные чашки кофе, коньяк тоже исчезал из бутылок быстрее, чем обычно, и говорили, говорили. Было ведь о чем. Вперемежку – о собственных делах, о проблемах своих и чужих миров, о будущем вообще как о философской категории, и в частности как о личных перспективах.

Шульгину все хотелось спросить о дальнейшей судьбе Шестакова (тут ведь особая статья), но Сильвия при этом была бы лишней. И он все откладывал личную тему на потом.

Наконец, часу в четвертом, Сильвия, которая могла бы, как старый боцман, пересидеть и перепить здесь всех, собралась на покой.

– Вы, ребята, как хотите, а я пойду. Прикорну немного. Хорошо время провели. О настоящем деле завтра поговорим. На свежую голову…

Лихарев посмотрел ей вслед с истинным почтением.

– Хороша все же. И при этом – умнейшая женщина. Тяжело ей, наверное, без серьезной работы… Как адмиралу в отставке. Она теперь – твоя жена? Или как?

Валентин выглядел сейчас более выпившим, чем полагалось бы. Разве только отключил соответствующую опцию браслета, чтобы в полной мере насладиться забытым удовольствием – как следует набраться в дружеской компании.

– Жена она совсем другого человека. Получше нас. А здесь мы с ней партнеры. На задании. Ты что же думаешь? Задание – оно и есть… Неважно, кто тебе его дал. Даже если сам себе – все равно…

Лихарев счел эту мысль глубокой. И тут же изобрел еще несколько, того же разряда и качества.

– Так может, правда, отвлечемся, и ты мне все-таки расскажешь, что там дальше случилось с Григорием? Я ушел в конце января, а ты?

– В июле меня Сталин в командировку послал, а вышибло – в сентябре. Так что настоящей информацией располагаю только вплоть до конца июня тридцать восьмого. После этого – только газеты и радио. В них ничего плохого о Шестакове не сообщалось. И вообще политика весьма переменилась. Террор прекратился почти полностью, даже реабилитации начались. «Хозяина» новая идея заинтересовала…

– Ну и давай, просвети… Дело-то вроде прошлое, а если прикинуть – не слишком и давно. Для тебя – раз, два, три, – загнул он пальцы на левой руке. – Для меня… – Шульгин задумался. Хмыкнул дважды, не то в насмешку, не то – прочищая раздраженную дымом гортань. – Туда четыре, потом год туда, год туда… А все равно немного! С точки зрения восемьдесят четвертого – сам понимаешь. Наливай!

– Запросто. Все равно ведь до света не разойдемся. Сколько уже от души не трепался и не пил просто так, без задней мысли…

– Валентин, а ты не пробовал отсюда на Столешников зайти? – неожиданно спросил Шульгин.

– Как же, не пробовал! Даже неоднократно. С первого, считай, дня. Глухо. Дом на месте, дверь на месте, а войти – хрен. Да и как бы? Не та реальность.