Холодный дом (Bleak House)

At least, I only knew her as such.	То есть мне говорили, что она моя крестная.
She was a good, good woman!	Это была добродетельная, очень добродетельная женщина!
She went to church three times every Sunday, and to morning prayers on Wednesdays and Fridays, and to lectures whenever there were lectures; and never missed.	Она часто ходила в церковь: по воскресеньям -три раза в день, а по средам и пятницам - к утренней службе, кроме того, слушала все проповеди, не пропуская ни одной.
She was handsome; and if she had ever smiled, would have been (I used to think) like an angel--but she never smiled.	Она была красива, и если б улыбалась хоть изредка, была бы прекрасна, как ангел (думала я тогда); но она никогда не улыбалась.
She was always grave and strict.	Всегда оставалась серьезной и суровой.
She was so very good herself, I thought, that the badness of other people made her frown all her life.	И она была такая добродетельная, что если и хмурилась всю жизнь, то лишь оттого, казалось мне, что видела, как плохи другие люди.
I felt so different from her, even making every allowance for the differences between a child and a woman; I felt so poor, so trifling, and so far off that I never could be unrestrained with her--no, could never even love her as I wished.	Я чувствовала, что не похожа на нее ничем, что отличаюсь от нее гораздо больше, чем отличаются маленькие девочки от взрослых женщин, и казалась себе такой жалкой, такой ничтожной, такой чуждой ей, что при ней не могла держать себя свободно, мало того - не могла даже любить ее так, как хотелось бы любить.
It made me very sorry to consider how good she was and how unworthy of her I was, and I used ardently to hope that I might have a better heart; and I talked it over very often with the dear old doll, but I never loved my godmother as I ought to have loved her and as I felt I must have loved her if I had been a better girl.	Я с грустью сознавала, до чего она добродетельна и до чего я недостойна ее, страстно надеялась, что когда-нибудь стану лучше, и часто говорила об этом со своей милой куклой; но все-таки я не любила крестной так, как должна была бы любить и любила бы, будь я по-настоящему хорошей девочкой.
This made me, I dare say, more timid and retiring than I naturally was and cast me upon Dolly as the only friend with whom I felt at ease.	От этого, думается мне, я с течением времени сделалась более робкой и застенчивой, чем была от природы, и привязалась к кукле - единственной подруге, с которой чувствовала себя легко.
But something happened when I was still quite a little thing that helped it very much.	Я была совсем маленькой девочкой, когда случилось одно событие, еще больше укрепившее эту привязанность.
I had never heard my mama spoken of.	При мне никогда не говорили о моей маме.
I had never heard of my papa either, but I felt more interested about my mama.	О папе тоже не говорили, но больше всего мне хотелось знать о маме.
I had never worn a black frock, that I could recollect.	Не помню, чтобы меня когда-нибудь одевали в траурное платье.
I had never been shown my mama's grave.	Мне ни разу не показали маминой могилы.
I had never been told where it was.	Мне даже не говорили, где находится ее могила.
Yet I had never been taught to pray for any relation but my godmother.	Однако меня учили молиться только за крестную, - словно у меня и не было других родственников.