Хомотрофы

Мысли о портрете не оставляли меня. Я должен его увидеть сегодня же. Я сбросил скорость, развернул мотоцикл и рванул к Елене домой. Мне нужен был портрет. Через несколько минут я уже подъезжал к ее двору. Я не спеша проехал мимо и остановился в пятидесяти метрах в тени старого ореха, стоящего на развилке трех улиц.

Вернувшись к дому пешком, обошел двор сзади, перемахнул забор и притаился возле черного хода. Я знал, что в это время в доме находится горничная. В четыре часа придут повариха и мужчина, выполняющий функции садовника. И горничная, и садовник, и повариха уйдут не раньше, чем вернется хозяйка.

Попросить Елену добровольно отдать реликвию нет смысла. Так я только наведу на себя лишние подозрения. Оставался только один выход. Сейчас, когда старуха-горничная отдыхает от жары в комнате для прислуги, а повариха с садовником еще не пришли, было самое удобное время для кражи.

Я тихо приоткрыл дверь и, стараясь ступать бесшумно, прошел по маленькому коридорчику, миновал кухню, столовую. Комната для прислуги была закрыта. Затаив дыхание, я пересек гостиную, проскользнул в спальню, снял картину с гвоздика и через главный вход (горничная все равно меня не видит!) вышел из дома. Здесь я сразу свернул вправо, прошел по газону, затем, стараясь не топтать цветы, перебрался через миксбордер, неуклюже прижимая одной рукой картину, перелез известняковый рокарий и, наконец, достиг забора.

Картину я просунул между стальными прутьями, а сам, опершись ногой о перекладину, перепрыгнул забор.

Я достал из кармана солнцезащитные очки, надел их, подобрал картину и, низко наклонив голову, быстро пошел, почти побежал к мотоциклу.

Сунул картину под рубаху, заправил ее в брюки, включил двигатель и, не давая ему разогреться, рванул с места.

В последнее время мы с Еленой почти не встречались. Только на работе. Она обучала меня премудростям взаимоотношений с руководством. Прежде всего, требовала ответственности.

Сама Елена была очень исполнительным работником. Никто лучше ее не мог осуществить задуманного. У нее была исключительная память на детали. Она могла раздать подчиненным задания на месяц вперед и не записывать, но проверки выполнения устраивала строго в намеченный срок.

Несмотря на то, что боялись ее не только рядовые клерки, но и вся верхушка корпорации, видя в ней диктатора, на самом деле Елена вела себя довольно демократично. Никогда на ее лице не возникала непроницаемая маска мизантропа, какую бессменно носили Бирюкинг, зам начальника отдела кадров и многие другие патроны и патрончики.

Вырлова была до глубины души реалисткой. Вряд ли бы она могла заинтересоваться голой теорией закона Ширмана, если бы не удостоверилась в реальности фактов.

И все же моя хищная любовница казалась мне прекрасной.

Рядом со мной она была открытой и мирной. Елена не боялась быть откровенной, если ей этого хотелось. Возможно, я был для нее сорванной веточкой, которой можно прошептать тайные мысли. Или образом, пришедшим во сне.

Все темное, что в ней было, стояло передо мной, как собранные в дальнюю дорогу чемоданы, она не прятала от меня ни коварства, ни честолюбия. Все светлое, что жило в ней, в минуты наших встреч принадлежало мне.

Наперсников не превращают в полководцев, и я не верил в то, что Елена в самом деле планирует поддержать меня.

Я объехал частный сектор по другой улице, выехал на дорогу и так быстро, как только мог, помчался на работу. Минут через пять я подъехал к конторе.

Только после того уже, как оказался в своем кабинете, я бережно достал украденный портрет и стал его рассматривать. Теперь я имел возможность изучить его детально.

Это было похоже на наивный детский рисунок. Желтый фон. Четыре круга: два больших черных, два размером поменьше, коричневых. Один из двух последних кругов сделан нарочито небрежно, слишком быстрым мазком, и имеет неправильную форму. Вверху, в левом углу, маленький желтый квадратик, возле которого все испачкано черным. Глядя на квадрат, я подумал о луне. Что-то страшное происходит среди ночи с этим человеком. В маленьких кругах прячутся, как моллюски в раковинах, два темных глаза. Они словно противоборствуют между собой. В одном живет страх, в другом твердость. Маленькие белые треугольники, расположенные по левому и нижнему краю изображения, это, вероятно, зубы. Вместе с двумя линиями – красной и черной – они передают оскал, улыбку и подозрительность. А еще беззвучный крик.

Передо мной была не репродукция, а настоящее масляное полотно, начавшее покрываться паутинкой трещинок-кракелюров. Это довольно старая картина либо искусно состаренная копия. И нет сомнения в том, что это одно из ранних произведений Миро!

Я положил картину на стол. Что бы это значило? Либо портрет сделан в манере Миро кем-то из современных мастеров, либо он принадлежит кисти самого Миро. Я наклонился над картиной, пытаясь распознать характер трещинок. Но что я мог увидеть? Я не эксперт, не реставратор картин, и, несмотря на знакомства с некоторыми знатоками, совершенно ничего в этом не смыслю.