Хомские тетради. Записки о сирийской войне

Вижу сон: мне звонит перепуганный насмерть мой друг Е. Его хотят посадить в тюрьму, потому что у него нашли марихуану. Е. боится остаться без дозы. И вот он в камере. В полном отчаянии. У соседа по камере задний проход почему-то расположен на спине, и испражняться он может только лежа рядом с «очком»: «Бедняга. Вот уж кому не повезло». Навестить друга я прихожу с какой-то женщиной из органов соцпомощи. Длинная, бесконечная тирада Е., который жалуется на свои несчастья. Я слушаю вполуха, поскольку что-то читаю. И вдруг слышу, что он отчаянно рыдает. «Все это потому, что я рос без отца, — кричит Е. — Это ужасно для ребенка — расти без отца». Он остервенело топает ногами, лицо его свело судорогой, я наконец поднимаю глаза и вижу перед собой маленького светловолосого мальчика, который весь зашелся от плача и ужаса. Ребенок похож на моего сына Эмира. Я протягиваю к нему руки, он бросается в мои объятия, я прижимаю его к себе, а он все продолжает горько плакать.

Завтракаем: омлет, помидоры, zaatar, labneh, оливки, сыр.

Заходит молодой парень, нас знакомят, и он тут же принимается рассказывать: у него есть друг, который три месяца просидел на нарах за свой сон. Ему снилось, что он едет во главе президентского кортежа; он пересказал сон приятелям, кто-то на него стукнул, и его арестовали.

У каждого здесь есть своя история, и как только они видят нового человека, сразу начинают вываливать.

Незадолго до Аид-аль-Кебира[36], во время нападения правительственных войск, Имад схлопотал пулю в левую щиколотку — рикошетом. Она повредила сустав, и он не смог добраться до госпиталя. Рану лечил аптекарь, но делал это неумело: нога болит до сих пор и Имад прихрамывает.

Великолепный солнечный день. С верхнего этажа здания видны крыши Баба-Амра и множество недостроенных домов, в которых уже живут, как повсюду в Сирии. На северо-востоке, за стадионом Аль-Бассель, торчат высокие дома-башни, одна из них тоже еще строится: там засели армейские снайперы. За башнями простираются фруктовые сады, огромный химкомбинат и невидимое отсюда озеро. Центр Хомса — с другой стороны, он тоже не виден.

10.30. Имад ведет нас по Хакуре. Холодное солнце заливает пустынный квартал, прохожих не видно, улицы как вымерли. Изредка попадаются бойцы Свободной армии, на плече — калаш или гранатомет. Земля усеяна пулями, гильзами, осколками снарядов, прочим мусором. Возле командного пункта САС, где мы были вчера, проходы по близлежащим переулкам перекрыты баррикадами из мешков с песком. Один из знакомых Имада пошел к себе взять какие-то вещи. Четыре месяца назад его семья покинула свое жилище: дети не могли выносить стрельбы.

Окраина квартала сильно разрушена: эту часть бомбили ожесточенно, особенно в ноябре — по земле до сих пор разбросаны обломки минометных снарядов. Дом Хасана разрушен полностью. Я фотографирую его самого на фоне развалин, со спины, с маленьким сыном на плечах. В этой части квартала есть зоны, опасные для прохожих, они расположены на линии снайперского огня: их мы проходим быстро, стараясь держаться поближе к стенам. Чуть дальше заходим в еще один разрушенный дом. Под ногами — обломки реактивных снарядов, хвосты от минометных бомб российского производства, калибр 82 мм. В оконный проем виден армейский пост, до него — метров пятьдесят. Выглядываем осторожно, с той стороны постреливают. Абу Язан, один из бойцов, держит наготове заряженный пистолет. У Хасана по-прежнему на руках ребенок.

Еще один дом. Дыры в стенах, развороченные лестницы. Через окно прекрасно виден упомянутый пост, на самом деле это скорее небольшая база. Трехэтажное здание, рядом припаркован разбитый грузовик, на балконах — пробитые пулями мешки с песком. Здесь тоже зевать опасно, взглянул — и назад. Кажется, что на посту никого нет, но Абу Язан нервничает. Стадион и башни — сзади.

Застывшие отпечатки кошачьих лап в бетоне — такое можно видеть повсюду в мире.

В брошенной квартире — поломанная кукла, какие-то подносы, эхография еще в конверте, сделанная наверняка в Ливане.

Еще одна разоренная квартира: здесь был пожар, стены изрыты обломками снарядов. В начисто сгоревшей комнате — оплавившийся телевизор. На кровати — груда разбитых компьютеров, настоящее кладбище. Часовой с «калашом» сидит в рабочем кресле: через пробитую снарядом дыру в стене наблюдает за армейским постом.

Обойдя дома, мы заходим с другого бока и оказываемся прямо перед постом, но в проулке, защищенном стоящим рядом зданием. С этой стороны фасады тоже изуродованы обстрелами из минометов и реактивных пусковых установок. На первом этаже виден заброшенный спортивный зал с розовыми стенами и серым мраморным полом. Тренажеры покрыты слоем обсыпавшейся известки, в глубине зала, на стене — длинное зеркало, во многих местах пробитое взрывными пулями. В углу тихо покачивается подвешенная к потолку боксерская груша.

* * *