Христианство. Католичество. Реформация

«…если не умертвить разум… то праведности, даруемой по вере, нам никогда не обрести». Поскольку, – продолжает Лютер, – «своим разумом я не могу понять, или уверенно провозгласить, что я принят благодатью ради Христа, но я слышу, как это провозглашается через Евангелие, и ухватываюсь за это верою»[477].

Редукции у Лютера должно было подвергаться и понимание всего пятнадцати векового церковного предания, где, все-таки, богословская мысль была тесно сращена с философской, а также – с отношениями между верой и культурой, внешними формами веры в Церкви, особенно символистическими. Но вместе с тем более четко была определена и проблематика экклезиологического порядка. Именно в эпоху Реформации и начали задаваться вопросом: что такое Церковь вообще? Где она есть, и где же ее нет?

Наконец, позже, уже в XX веке, ставился и вопрос экуменического характера: что же для христианского единства является существенным, необходимым, а что второстепенным?

(10) По существу, Крест и его интерпретация для Лютера были чем- то “экзистенциальным” – по сравнению с догматически четкими определениями Фомы Аквинского и формулами других мыслителей-схоластов, да и отцов Церкви более отдаленных веков. Так, в одном месте своих трудов Лютер подчеркивает:

„Vivendo, immo moriendo et damnando fit theologus, non intelligendo, legendo aut speculando”[478].

Для реформатора theologia Cruels, как и событие Креста, не является неким «разделом» богословия, но принципом всего христианского мышления. Если учесть, что в эпоху Реформации философия еще не была полностью отделена от богословия, то под “христианским мышлением” надо понимать обе стороны той же мысли человека, как о Боге, так и о бытии вообще.

Но у Лютера, несмотря на парадоксальность, Крест в то же время остается и неким “интегрирующим” моментом познания[479]. Реформатор видит Откровение в распятом Христе, как бы “забывая” первую часть Откровения, выражающую себя во славе творения Божьего; включая человека, вселенную и все ее закономерности[480].

«Безусловно, – отмечает Лютер в XVIII-м тезисе диспута в Гейдельберге, – человеку необходимо сначала до глубины пасть в отчаяние самому с собою, чтобы быть готовым для приятия благодати Христовой»[481].

«Разумеется, – далее читаем в XXIV-м тезисе, – сама по себе мудрость не плоха; нельзя также избегать закона. Тем не менее, человек без теологии Креста и лучшее злоупотребляет к худшему»[482].

Под “мудростью” необходимо понять союз богословия с философией, то наследие, которое Христианство, частично перерабатывая, восприняло от языческого греко-римского мира. Но говорить о теологии, как и о философии, для Лютера означает говорить о Кресте. Он для него – важнее любой схоластики и философской спекуляции, включая т. и. “натуральное богословие” и “богословие славы”.

Безусловно, и Лютер видит ту же параллель, как она показана уже у апостола Павла: когда мир своею мудростью, наблюдая великие творения Бога, не познал Его, то благоугодно было Богу открыть Себя через Крест Христов [483].