Христианство. Католичество. Реформация

После двух страшных мировых войн XX века и в католичестве все чаще начали говорить о том, что внешняя принадлежность к той или иной церкви не может пониматься выше того, что составляет сущность религии. Религии, которую мы до сих пор называем Христианством, а нас самих – христианами.

На месте триумфального представления о Церкви как «пирамидальной структуре» лучшие мыслители католического мира – не без влияния и лютеровской Реформации – мало-помалу пришли к ее кенотическому пониманию. К представлению о том, что Крест Христов находится не только посередине всех направлений той же религии, но и над всеми направлениями, церквами и конфессиями. А поэтому драма Креста – как драма между внешне-формальным и духовновнутренним единством продолжается. Здесь, кстати как никогда, и подходят слова папы Бенедикта XVI-го.

Еще будучи кардиналом Йозеф Ратцингер писал о единстве, исходя от события того же Креста. Он и католикам как бы указал на следующее: наряду с абсолютизацией нами одной правильной церкви или конфессии, которой мы по внешнему принадлежим, все-таки, имеется и иное – то, как мы могли бы приблизиться друг к другу, если и не как представители разных религий, то хотя бы как христиане.

Бог христианский – это Бог Распятого и Воскресшего. Его добровольное уничижение – кенозис – дарует нам тот шанс, где и мы могли бы, все-таки, не просто «господствовать» над другими[793], отворачиваться, изолироваться от других, но и найти взаимное примирение.

Поскольку кенозис Бога и есть то «пространство, в котором религии[794]могут встретиться друг с другом, не претендуя на господство»[795].

Господство означает то же самое, что и момент, начиная с которого Римский католицизм, Восточное православие, а также протестантизм, верно, каждый в свое время, начали утверждать, что только он (или оно) – по сравнению с двумя остальными церквами или традициями, имеет «полноту» всей Истины.

Именно образ Страдающего Бога непосредственно и связан со всеми страдающими; для нас, в конечном итоге, он и становится протестом против абсолютизации любой церкви или конфессии, претендующей на «полноту» всей Истины, которую, хотя бы отчасти, по их мнению, не имеют другие.

А поэтому, перемещая догматические вопросы на второй или третий план, друг друга не признающие церкви и конфессии сегодня могли бы согласиться хотя бы в существенном: Крест Христов и крест христиан принадлежат друг другу. А следом могли бы прийти и ко второму выводу: познание Бога всемогущего и как Страдающего – сильнее наших формальных разделений.

В конечном итоге, лишь это и может определить «правильное место» и «правильное время» для встречи друг с другом, совершить тем самым не только католический и не только православный, а просто /////^конфессиональный, т. е. ////^структурный акт, который из-за этого только и остается духовным, а поэтому и христианским. Он же не может оставаться только актом между двумя влиятельными церковными структурами; не может стать лишь тем, что можно было назвать Kirchen-politik – «церковной политикой».

Таким образом, и встречу Папы Франциска и Патриарха Кирилла в феврале 2016 г. на Кубе, можно было бы охарактеризовать как некое «принуждение» со стороны самой внутренней сущности религии, но не со стороны католицизма или православия, а просто Христианства – религии Креста.

Если Крест Христов и крест верующих принадлежат друг другу[796], если он выражает сущность Христианства как той религии, о которой без Креста и не возможно было бы сказать ничего существенного, – тем более, что без Креста и не было бы Воскресения, – то это не лишний раз указывает на следующее: разделения между православными, католиками и протестантами, в конечном итоге, остаются относительными и действуют, – а то и должны действовать[797], – лишь в условиях истории.

Разделения[798] имеют второстепенный, внешний характер, связанный с человеческим фактором (греховностью), а также политическими и культурными моментами, действующими в условиях истории.