Кинжальщики. Орден низаритов без легенд и мифов

Впрочем, ранний период его духовного обучения проходил обычным для его семейства образом. Он признавал правоту учения шиитов-двенадцатиричников, как единственных, по его убеждению, правоверных мусульман, и жил согласно их законам и установлениям. Однако впоследствии, в юношеском возрасте, Хасан сошелся с группой других, более радикально настроенных, студентов-богословов – талибов. Хасана ввели в кружок «батинитского» проповедника-вербовщика по имени Амира Зарраб, – измаилитского «даиса», присланного в Иран из Миера. Распознав в молодом, впечатлительном талибе потенциального адепта измаилизма, Зарраб (как и другие измаилиты из его окружения) стал заводить с Хасаном религиозные диспуты, пытаясь убедить того в ложности учения двунадесятников.

Поначалу молодой человек и слышать не хотел об этом. Воспитанный как пламенный и преданный приверженец учения шиитов-«двунадесятников», Хасан потребовал от Зарраба прекратить свои кощунства, ибо он не желает их слышать и никогда с ними не согласится. Тем не менее, несмотря на его возмущенные протесты, Амира Зарраб, судя по всему, сумел своими доводами посеять в душе Хасана семена сомнения, ибо тот впоследствии сообщил своему биографу, что, обдумав в одиночестве сказанное ему Амирой, усомнился в правильности своих верований, хотя и не признавался в этом человеку, пытавшемуся склонить его к переходу в измаилизм. Между ними шли споры и дебаты, в ходе которых батинитский проповедник ставил под сомнение и разрушал веру Хасана. Тот не признавался в этом батиниту, но его слова глубоко запали в сердце юноши. Амира Зарраб сказал ему: «Размышляя по ночам в своей постели, ты осознаешь, что сказанное мной убедило тебя».

Впрочем, скорее всего, дело так и закончилось бы одними разговорами, если бы Хасану не пришлось пережить глубокий душевный и телесный кризис. Как уже не раз случалось в истории со многими людьми, мысль о грозящей смерти привела Хасана к радикальной перемене его религиозных воззрений. Хасан заболел, как все полагали – безо всякой надежды на выздоровление. В преддверии неминуемой кончины, Хасан осознал, что обречен окончить жизнь в состоянии греховности, или, как писал о нем биограф, «умереть, так и не постигнув истины». Но случилось чудо, и смертельно больной не умер, а выздоровел. Оправившись от последствий тяжелой, едва не сведшей его в могилу, болезни, юноша стал пламенным приверженцем дела измаилитов. Он принес измаилитскую присягу и был посвящен батинитом Мумином – порученцем Абд аль-Малика ибн Атташа, являвшегогся в описываемое время «даисом» в Ираке. В своей религиозной аффектации, принявший посвящение Хасан возомнил себя человеком, родившимся заново, переродившимся, возродившимся к новой жизни ради выполнения вверенной ему свыше священной миссии. Эта миссия заключалась в основании на территории входящего в Сельджукский султанат Ирана тайного измаилитского ордена и «праведного» измаилитского государства, оказавшего огромное влияние на региональную политику и глубокое впечатление – на воображение грядущих поколений.