Князь Иван Шуйский. Воевода Ивана Грозного

Люди того времени вели себя совсем не так, как наши современники. Не так думали, не так говорили, иные поступки совершали в сходных ситуациях. На огромных просторах лесистой страны гуляла воля, люди переполнены были витальной энергией, она то и дело перехлестывала через край. На протяжении нескольких веков – XIV, XV и первой половины XVI – наш народ во всех главных проявлениях своих отмечен благородной избыточностью. Что ни возьми, все оказывается чересчур, ко всему приложена клокочущая сила. И более всего это витальное неистовство видно в персонах княжеской крови, «сливках» русской знати. Они готовы были без горя и ужаса каждый год выступать в походы и с любым неприятелем «пить смертную чашу». Сила веры порой приводила их в обители, к величайшей святости. А сила корыстных устремлений толкала затевать мятежи, заговоры, грызться за власть в беспощадных междоусобиях.

Промежуток от Сергия Радонежского до митрополита Макария – эпоха, когда Русская земля наполнилась яркими личностями. Их было столько, сколько пузырей появляется на луже, когда идет ливень. Их было – не перечесть. И всякий – на свой лад, со своей миссией и своими причудами.

Сколь сильно отличается это великое время – может быть, величайшее во всей русской истории! – от серой невнятицы XII столетия, от корыстного копошения первой половины XIII в.! Дюжинный кондотьер, вроде Юрия Долгорукого, на этом фоне выглядел большой политической фигурой. А настоящие крупные личности уровня Владимира Мономаха или Андрея Боголюбского уподоблялись залитым солнцем утесам, стоящим в окружении замшелого кустарника. Идея затеять свару с родней за более выгодное княжение и положить несколько тысяч ратников, сойдясь с единокровными неприятелями в междоусобной сече, была образцом стратегического плана. Вожди дружин того времени, те же самые Рюриковичи, словно не задумывались о будущем дальше чем на несколько месяцев вперед.

Русские князья той поры напоминали стаю ворон: перелетали с гнезда на гнездо, отыскивая для себя удел побогаче, клевали друг друга, не в силах смириться с богатством соседей, а когда самое уютное гнездо – великокняжеский стол – оказывалось вакантным, вся огромная стая с карканьем поднималась в воздух, устраивала побоище и вновь «переделивала» гнездовье. Ни героизма, ни самопожертвования, ни великих помыслов. В лучшем случае – разбойничья удаль да свирепость в отношении побежденных. Святость поблекла, богословская мысль затихла. За полтораста лет выросло лишь два значительных мыслителя: Климент Смолятич и Кирилл Туровский. Лишь великое каменное строительство еще напоминало о прежней мощи древнерусского общества…

«Дух отлетел», как говаривал Константин Николаевич Леонтьев…

И вдруг среди духовной пустоши появляются один за другим Александр Невский, Михаил Черниговский, Даниил Московский, Михаил Тверской, преподобный Сергий. Когда надежды отлетели, вера ослабла и любовь притупилась, явлено было ободрение для Руси: держитесь! Грядет другое время! Сосуд пустой наполнится горячим вином!

Вскоре после монгольского нашествия стал совершаться великий поворот от ничтожества к величию.

До середины XIV в. градус внутреннего тепла Руси постепенно повышался. А с этого времени земля, люди, кровь, вера и творчество смешались в один громадный протуберанец кипящей лавы. Страна с великой болью, не считая потерь, теряя очень много крови, поднималась, сбрасывала ордынское иго и повсюду творила новые смыслы, новых людей, новую политику. Даже верить училась по-новому, горячее, истовее. Казалось, само небо спустилось на землю, чтобы застыть играющей лазурью на иконах Андрея Рублева.

К середине XVI в. время творения невиданных смыслов и невиданной доселе государственности начало иссякать. Все рожденное в великом усилии, должно было застыть и получить окончательную, строго определенную форму. Однако носители неистовой крови – аристократия наша – «опаздывали», находясь умом и сердцем в предыдущем веке.

Все это воинство сильнейших, умнейших, амбициознейших людей не хотело застывать. Оно как будто не желало холода и твердости. Оно как будто стремилось по-прежнему быть лавой, хоть «кипение земли» уже иссякло. Земля искала порядка, упорядочения. А у нашей великородной знати энергия все еще бурлила, все еще искала выхода.