Книга юности

Потеряв службу в тире, я остался опять без работы. Пошел на биржу труда, записался в очередь под номером четыреста семьдесят восьмым. «Есть какие-нибудь надежды?»— спросил я старушку, ведавшую записью. Она, серенькая, тихая, вконец запуганная грубой руготней и скандалами безработных, робко, по-мышиному, пропищала мне в ответ: «Не знаю, как и сказать, только много у нас, которые по два года ждут…» Я понял, надежд никаких.

Сунулся в контору дорожного мастера, но там шло предзимнее сокращение ремонтных путейских рабочих, и лишь немногим в виде особой милости позволяли остаться на зиму в казарме, остальных выгоняли на улицу.

— Придешь весной, может быть, возьму, — сказал мастер. — Ты парень здоровый, сгодишься рельсы таскать.

«Рельсы так рельсы, тоже неплохо, — подумал я, — но как и где мне прожить до весны?»

Выручил меня случай, опять случай, в который уж раз! Вообще если подумать, то случай представится разуму чем-то весьма таинственным, как бы имеющим собственную волю: одним людям он неизменно благоприятствует, другим наоборот. Мусульманам, исповедующим ислам, хорошо — для них случая нет, есть предопределение судьбы, а вот нам, не верящим в предопределение, порою приходится тревожно размышлять о месте и значении случая в нашей жизни.

Именно случай, причем в самом чистейшем своем выражении, свел меня с Матвеем Семеновичем Табачниковым, главой фирмы. Я увидел на улице арбу, груженную тутовыми чурбаками, и пошел за нею в надежде разделать чурбаки на дрова, потому что возница был стар, слабосилен и колоть не мог. Все это я сообразил в одну секунду: нужда — хороший учитель. А не пойди я тогда за арбой, не было бы и этого рассказа — вот вам случай! Арба остановилась у каких-то ворот, я вошел во двор, открыл ворота, пропустил арбу, помог старику сгрузить чурбаки, потом позвал:

— Эй, хозяин!

Никто не отозвался, но окна в доме были открыты — значит, хозяин в комнатах. Я подошел ближе к дому и позвал громче, на террасе, затянутой пожелтевшим вьюном, показался невысокий небритый старик в халате, теплых войлочных туфлях и в стеганой ватной ермолке. У них с возницей начался длинный спор из-за двадцати копеек, наконец возница уехал, хозяин устремил на меня вопросительный взгляд своих тусклых глаз с красными веками, лишенными ресниц. Я сказал нарочито бодрым, уверенным голосом, как бы о деле, уже решенном:

— Будем колоть! Где у вас колун?

— Что? — переспросил хозяин.

— Колун где, спрашиваю?

— Туда, в сарайчик, — ответил он и ушел, волоча по земле свои толстые теплые туфли.

Я не обратил внимания, что он ответил не по-русски: «Туда, в сарайчик»; радуясь нежданному заработку, я начал разделывать чурбаки. Они оказались перевитыми, тугими на разделку, но я пустил в ход клинья и к обеду с ними управился. Затем я сложил наколотые дрова у забора в красивую ровную поленницу, выведя клетки с обеих сторон. Древесина у тутовника желтая, моя поленница так весело желтела свежими сколами под осенним прозрачным солнцем.

Веселым голосом я позвал хозяина — готово! Но он смотрел все так же хмуро и тускло, пожевал губами и сказал:

— В сарайчик надо было складывать, туда, в сарайчик, я же говорил.

Он, оказывается, не ошибся, не оговорился в своем ответе, сказал как раз то, что и хотел сказать. Но ведь я спрашивал, где колун, а не куда складывать дрова! Я потемнел, насупился, но все же разобрал поленницу, перенес дрова в сарайчик и снова уложил — конечно, уже не столь красиво и ровно, как в первый раз.

Хозяин подал мне полтинник.

— Как? — сказал я, держа монету на ладони. — Полтинник за все — за колку, укладку и перекладку!

— Нет, — ответил он. — У меня уже есть дворник, только он сегодня ушел домой, в кишлак.

Наконец-то я сообразил: мой собеседник глух, как старый обомшелый пень в лесу, и все мои слова он понимал навыворот.

— Мало! — заорал я во все горло, тыча пальцем в монету. — Колка, укладка, перекладка!

На этот раз он расслышал.

— А кто заказывал тебе колку? — ответил он. — Тебе заказывали перенести в сарайчик, и все.

— Зачем же я колол? Он пожал плечами.

— Не знаю, может быть, для собственного удовольствия, для гимнастики. Молодому человеку нужна гимнастика.

Да, кремнистый попался мне старик, такой же тугой на расплату, как и его чурбаки на разделку. И никаких здесь клиньев не применишь! Я рассердился, но смеха сдержать не мог. Великое дело — умение увидеть неприятный оборот событий с комической стороны, сколько раз оно спасало меня! Человек, начисто лишенный этого свойства, поистине «унылый пасынок природы»; в жизни встречал я немало таких упырей.

— Верно! — закричал я старику со смехом. — Я действительно колол ваши дрова для собственного удовольствия, ради гимнастики, вы не обязаны мне платить. Спасибо!

Я преувеличенно согнул спину в поклоне. Какой-то странный блеск мелькнул в его слезящихся глазах, он ответил:

— Ты веселый и не злой парень, люблю таких. Покопавшись костлявыми пальцами в кармане, он вытащил второй полтинник и протянул мне, пояснив:

— Для полноты удовольствия, на водку перед обедом.

— Я не пью водки.