Книга юности

— Не пьешь? Это большая редкость в наше время. Если ты вправду не пьешь, я могу тебя пригласить пообедать со мною.

Я очень удивился, засмущался, начал вежливо отказываться, но очень трудно быть вежливым и в то же время кричать, я говорил тихо, он не расслышал и направился к террасе, полагая, что его приглашение к обеду принято мною. Что мне оставалось делать — не спину же показывать ему вопреки всем правилам вежливости? Я пошел за ним.

Это был странный дом — просторный, богатый, но как бы нежилой. Мебель вся была затянута чехлами, картины по стенам завешаны плотной бумагой, пожелтевшей от солнца и пятнистой от мух, бронза — в пыли, фарфор в дорогой старинной горке — на ключе, рояль закрыт попоной с красной бахромой. Старик оставил меня подождать, ушел и появился только минут через двадцать, совершенно преображенный, выбрившийся, переодетый, со вставными челюстями.

Обедали мы вдвоем, подавала усатая угрюмая старуха, очень неодобрительно смотревшая на меня — под ее взглядом кусок не лез в горло. Но хозяин был приветлив, обходителен, и я пообедал славно. Досаждало только чрезмерное любопытство хозяина — откуда я, кто да как попал в Андижан. Все время приходилось отрываться от тарелки, потому что разговаривать сквозь набитый рот неприлично.

— Значит, вас послал из дому отец…

— Да, отец.

— Умный человек. Он послал вас узнать, почем на свете продают фунт лиха. И вы что же — узнали?

— Да пока не особенно.

— Еще узнаете.

Старик почему-то перешел на «вы» со мною. Обед уже кончился, старуха собирала тарелки. Я сказал, стараясь выражаться изысканно:

— Я до сих пор не знаю вашего имени-отчества, поэтому вынужден благодарить анонимно.

— Матвей Семенович Табачников, — представился он и подал мне бланк, на котором сверху красивым английским шрифтом было напечатано: «Торговая фирма Табачниковы, отец и сын. Одесса, Канатная, 18, соб. дом, телефон 53–82». Присутствовал твердый знак, бланк был дореволюционным.

— Понимаю, — сказал я, — у вас до революции было свое дело в Одессе.

— У нас и теперь есть дело, мы держим галантерейный магазин, — с достоинством ответил старик.

Я сообразил: в этот обширный дом я попал через ворота, сзади, а фасадом он выходит на Советскую — средоточие всех андижанских магазинов и лавочек.

— Так вы «Триумф изящества»! — воскликнул я.

— Да, — самодовольно ответил старик. — У нас лучшая галантерея, самая лучшая. Мы получаем товар из Ленинграда, а не из Москвы. Ленинград и Москва — это две большие разницы по изяществу, позвольте вам заметить. А раньше в Одессе мы торговали только парижским товаром. Однажды в Одессе к нам зашел принц Ольденбургский, его императорское высочество, из августейшей семьи. Он купил два носовых платка. А еще раньше к нам зашла знаменитая киноактриса Вера Холодная. Я предложил ей лионские кружева на белье. «Кто будет тот счастливец, которого вы удостоите созерцать эти кружева?»— сказал я. Она засмеялась. «Кружева редкие, но слишком дороги даже для меня». — «О-о! — воскликнул я. — Это пустяки. Вам будет тридцатипроцентная скидка, только подарите мне вашу фотокарточку с подписью». Она подарила мне фотокарточку с подписью, взяла кружева и ушла. А я отдал эту карточку и образчик лионских кружев в «Одесский листок», и там появилась реклама: «Вера Холодная купила у нас лионские кружева на панталоны». И внизу крупными, полувершковыми буквами: «Молодые люди, внимание!» Что же вы думаете? На другой день все одесские дамы покупали у нас лионские кружева! Коммерция — это искусство, молодой человек! А вы знаете коммерческую корреспонденцию?

Этим вопросом старик сразу открыл передо мною все. Постоянная служба, вот к чему он клонит. Постоянная служба — предел мечтаний каждого безработного! Но коммерческой корреспонденции я не знал. Признаваться в этом было страшно, я ответил уклончиво:

— Немного… Имею общее представление.

— Это ничего, научитесь, — сказал старик. — У меня есть книга с образцами коммерческой корреспонденции. Только надо заменять слова: вместо «милостивый государь» писать «милостивый гражданин». А какой у вас почерк?

— Средний, довольно разборчивый, — ответил я, хотя на самом деле почерк был у меня безобразный и путаный. — Кроме того, я немного печатаю на пишущей машинке.

— О-о! — сказал старик. — В Одессе у нас была пишущая машинка американской фирмы «Смис-премьер». Какая машинка!

— «Ундервуд» лучше, — небрежно заметил я.

— Вы думаете? Но у «Смис-премьер» два шрифта — крупный и мелкий, оба отдельно.

— Это уже устарело. На «Ундервуде» шрифты объединены.

— М-м-м… — Старик недовольно пожевал губами. — Не все то лучше, что новое, лично я предпочитаю «Смис-премьер»… Ну, теперь вы догадались, надеюсь?

Слава богу, он не заставил меня писать в его присутствии. А потом я постараюсь выработать почерк.

— Догадались? — повторил старик.

— Вы, как я думаю, хотите поручить мне ведение коммерческой корреспонденции.