Книга величиной в жизнь. Связка историко-философических очерков

В конце июля 2021 года отечественное медиа-пространство в буквальном смысле сотрясло известие: 86-летний отставной заслуженный контр-адмирал из Санкт-Петербурга с особой жестокостью расправился со своей женой и уже пожилым сыном, и сам, сводя счеты с жизнью, оказался под колесами проходящего поезда. Причиной этой трагедии, по версии журналистов федеральных и региональных СМИ, послужил якобы инцест, совершенный между сыном и матерью. Если предположить, что это правда, то как тут не согласиться с иногда казавшимися нелепыми идеями Зигмунда Фрейда, ведь порой именно редкое исключение подтверждает закономерную тенденцию, коль нам негоже говорить о правиле. Впрочем, фрейдизм, как модное учение на сломе веков и формаций, был отринут и внутренне изжит Томасом Манном еще в романе «Волшебная гора». Однако так совпало, что я перечитывал роман «Избранник», когда и произошла упомянутая выше трагедия в северной столице. Сразу понимаешь, почему мы остаемся пребывать традиционным обществом и нас сложно свернуть в другую сторону несмотря на все возникающие ужасы нашей действительности. То есть у нас, в отличие от Запада, нет упоения грехом. Но последнее, как нам представляется, было привнесено в западноевропейскую культуры в большой степени именно… Федором Михайловичем Достоевским, вернее, неправильным и неадекватным осмыслением этого гения, целиком сопряженного с русской жизнью, но который, пересаженный на чужую почву, начинает ее отравлять, вдохновляя сочинения, подобные роману «Избранник».

И. Глазунов. Князь Мышкин

Арнольд Шёнберг

В Европе Достоевский, с трудом сам разбиравшийся в отличиях литературных жанров, формализован и отточен благодаря аполлоническому инструментарию западных писателей и деятелей культуры, но речь у литературных и художественных последователей Достоевского в Западной Европе идет уже о красоте греха: так дионисийские стихии Востока, обретя завершенное аполлоническое воплощение на Западе и став оборотнями на чужбине, в корне трансформируют и искажают архетипическую сущность, не затрагивая ее формы. Нам возразят: а как же Чарльз Диккенс, Оноре де Бальзак и Шарль Бодлер со своими «Цветами зла». Ну последний, не взирая на полчища поклонников, считался enfant terrible (ужасным ребенком) поэтического цеха, а творчество двух первых хотя и содержит элементы жесткого и разоблачающего бытописания, сильно профанированного Эмилем Золя, но далеко от завораживающей и всеохватывающей иррациональности человека из подполья или князя Мышкина, парадоксально перевоплотившегося благодаря Томасу Манну в образе главного героя романа «Избранник». Но если первый юродивый, эдакий Василий Блаженный петербургского разночинного люда, в ком постепенно умеряются страсти, то второй сначала упивается страстным инцестом, о чем он пока не подозревает, а затем предается многим годам «аскезы», умаляясь до некоего земноводного существа, исходя только из юридического искупления, а отбыв строк отшельничества становится прославленным Римским Папой. Подражая Достоевскому, Томас Манн выводит страшную антиномию: красота греха — уродство аскезы.