Книга величиной в жизнь. Связка историко-философических очерков

Но что толкнуло Томаса Манна, еще в гомоэротизме поддавшегося обаянию греховной эстетики, в сторону от традиционного германского миропонимания, до сих пор покоившегося на лютеранском консерватизме и пиетизме. Кроме либеральной теологии в духе Адольфа фон Гарнака (1851–1930), коим он интересовался на раннем этапе своего творчества, это, разумеется, сам источник романа «Избранник». А он принадлежит перу знаменитого средневекового немецкого миннезингера Гартмана фон Аэу, жившего на рубеже XII-го и XIII-го столетий как раз во время расцвета на Юге Франции и Северной Италии манихейско-катарской ереси (некоторые исследователи даже полагают, что сам Гартман фон Ауэ погиб, сражаясь на стороне катаров во время Альбигойского крестового похода в период до 1229 года). Как известно, миннезингеры есть эквивалент провансальских трубадуров и бретонских труверов. В XX-м столетии ученые-медиевисты выяснили, что у трубадуров, наряду с идеалистической стихотворной, была хорошо развита и реальная эротика или «ассаг», отдельные практики которой очень напоминали древнеиндийскую тантрическую йогу; эти данные вошли в книгу Рене Нелли «Эротика трубадуров», давно ставшую библиографической редкостью. И если принять версию о том, что трубадуры являлись литературно-художественным сообществом, инспирированным манихейско-катарской сектой, то сразу же круг и замкнется. Поэтизация греховной страсти, доктрина тантрического «сдерживания семени» и, как следствие, необузданного тантрического секса, венцом которого выступает инцест, — все это в прикровенной форме находим и в романе Томаса Манна «Избранник». Кстати, во времена Гартмана фон Ауэ в еретической диссидентской среде ходили легенды о будущем справедливом богомильском папе, кто заменит на Святом Престоле нынешнего римско-католического епископа Рима. Чаяния этого первосвященника и воплотились в стихотворном повествовании Гартмана фон Ауэ «Столпник Григорий» (нем. Gregorius von Steine, 1210), долгое время считавшемся литературоведами христианской переработкой древнегреческого мифа об Эдипе, хотя в свете сказанного выше оно приобретает свой оригинальный смысл и совершенно иной религиозный контекст. К тому же, в нем Григорий (Грегориус Томаса Манна) назван «Святым грешником», а нарицательное имя грешник в средневековом понимании это и есть еретик: тут приходит на ум одна из работ Рене Нелли о катарах, называющаяся «Святые еретики» и выходившая на русском языке в издательстве «Вече» в 2006 году (средневековому человеку было ясно, что все христиане и так грешники, а потому в нарицательном смысле называли сим словом устно и письменно исключительно еретиков). Кроме того, в переписке между лидерами еретиков слово «грешник» могло обозначать именно своего человека, пускай катары и называли друг друга «добрыми людьми». О культовой содомии в катарской среде, в общем, тоже известно, равно как и о вере в перевоплощения: если внимательно читать роман «Избранник», то понятно, что инцест служил исключительно для реинкарнации в одном и том же семействе. Мы не можем исключать того, что подобной представлялась и манихейская практика, пускай они даже и выступали против воплощения душ в этом мире и первыми в Европе применяли прерывание беременности и абортирование. Вот такие «добрые люди», «святые грешники» совращали в свою негативную религиозность еще в то время весьма простодушное мещанско-крестьянское население Юга Франции.

Если сегодня окинуть взглядом современную Европу, то приходится признать, что манихейско-катарская ересь в итоге в ней одолела христианство, хотя, признаемся, что само манихейство представлено во власти там в крайне секуляризованной форме: либерализм, фашизм, неотроцкизм, гедонизм, сексуальная распущенность, распространение извращений и отклонений в качестве новой нормальности, в том числе инцеста, равноправие десятков гендеров, ЛГБТ-движение, легализация легких наркотиков, засилие экзотических сект, в том числе восточных, духовность Нью-Эйдж, оголтелая антихристианская пропаганда, ежедневный снос христианских храмов (римско-католических и лютеранских) или перепрофилирование их помещений под нужды других культов и общин, — все это лишний раз проявляет личины или гримасы секуляризованного культа, который впору именовать неоманихейским, когда раскрытию кладезя сей бездны поспособствовала и «достоевщина», своеобразное европейское переосмысление творчества великого русского писателя, упавшего на хорошо удобренную еретическую почву.